– Честно говоря, когда мама умерла… Я не то чтобы сильно расстроился. Не знаю. Я плакал. Но кажется, в основном из страха, что меня отдадут в детдом на Пионерской. Про него разные слухи ходят, знаешь? Нет? В нашем районе им все родители детей пугали. Типа «это еще цветочки, бывает и хуже». А потом отец меня забрал. Привез в этот дом, сюда. Я первый месяц спал под кроватью и ничего не трогал. Кроме еды. Жрал как не в себя, сушил хлеб на батарее и прятал в наволочку. Про запас. А потом, когда понял, что он не собирается меня выгонять, решил: сделаю что угодно, вообще все, чтобы только туда не возвращаться. Так, как было… То, что там… – Он запинается. – Я так больше не хочу.

– А так хочешь?

Андрей смотрит на меня непонимающе, и я дергаю рукой, будто муху отгоняю, но на самом деле обвожу ею комнату. Безликую. Почти стерильную.

– Как здесь.

– Лучше так.

– Только вариантов не обязательно два.

Скривив губы, Андрей медленно оглядывает комнату, будто видит ее впервые. Качает головой и выдавливает:

– Ты не понимаешь.

– Тогда объясни.

– Нет. Нет, я не буду больше ничего объяснять и испытывать его терпение не стану. Мне просто нужно делать, как он говорит, и тогда я смогу остаться.

Подтянувшись, Андрей садится на стол и смотрит вниз, на листы сценария.

– А он сказал… – осторожно уточняю я. – Он говорил когда-то, что, если ты не будешь… он тебя выгонит?

– Я не спрашивал и рисковать не стану, потому что… Вот такой я человек. Трус. Слизняк. Так что Егор, в общем, был прав насчет меня.

Мне становится неловко от его слов.

– Зачем ты мне это говоришь?

Вздохнув, Андрей спрыгивает со стола и подходит ближе: так близко, что носки его пальцев почти касаются моих.

– Я говорю это, чтобы ты, вы все, перестали сюда приходить. Перестали что-то внутри меня… – Он встряхивает головой. – Я вовсе не такой хороший и клевый, как ты обо мне думаешь. Я просто боюсь. Так что не нужно меня спасать. Не нужно вообще ничего для меня делать.

Качнувшись вперед, он просовывает руку между моим локтем и поясницей и дергает дверную ручку вниз. Дверь приоткрывается, но, прежде чем Андрей убирает руку, я успеваю обхватить его запястье своими пальцами. Вцепляюсь в него что есть силы и впускаю в себя цвета.

Самый синий из всех.

Его одиночество и его отчаяние. Его усталость, страх, отвращение к себе… Цвета врываются в меня с такой силой, будто какая-то дамба внезапно прогнулась и с грохотом взорвалась, а наружу мощным, бешеным водопадом выплеснулось море с темной пеной вины.

Покачнувшись, я едва не падаю, и Андрей подхватывает меня под локоть свободной рукой.

– Эй? Что такое? – испуганно спрашивает он.

Я обхватываю второе его запястье и закрываю глаза. Если б только можно было забрать их себе… Если б только можно было поделиться тем, что чувствую я. Сделать переливание, но только не крови, а света и веры в себя.

Как он не понимает, что после этих слов я только сильнее его люблю?

– А ты хорошо притворяешься. – Мой голос звучит незнакомо и хрипло. – Почти убедил, если бы не…

Я не заканчиваю, но взглядом указываю на свои пальцы, вцепившиеся в него. Андрей настороженно хмурится. Смотрит на свои запястья, затем на меня и снова на запястья. Лицо его потрясенно вытягивается. Он в испуге пытается отдернуть руки, но я держу крепко и не отпускаю.

– У меня в рюкзаке лежит список, я писала его для тебя. Точнее, чтобы тебе помочь, потому что… ну, мне казалось, так надо. Надо просто назвать тебе десять причин остаться, и ты перестанешь быть таким одиноким, и про самоубийство думать перестанешь тоже. Ты ведь не хочешь здесь быть. Но и как сбежать не знаешь. Тебе кажется, что лучше просто разрубить этот узел. Перестать быть, и я… Я тоже иногда так думаю. Но это не так.

Андрей оторопело молчит.

– Хочешь знать, что в этом списке? – продолжаю я. – Чистые рубашки. Момент, когда просыпаешься. Смотреть на еду в холодильнике. Бананы со сгущенкой. Запах дождя. Слово «нет». Егор и Оксана. И еще театр, потому что это то место, где ты просто должен быть. Но даже это неважно. Все неважно, потому что единственная по-настоящему стоящая причина остаться – это ты сам.

Дернувшись, Андрей отворачивается и зажмуривает глаза. Сжимает зубы так крепко, что подбородок будто каменеет, и шумно втягивает в себя воздух.

– Оставайся ради себя. Ради того, кем ты можешь стать, когда перестанешь бояться. Это страх сделал выбор тогда. Когда ты был маленьким. Страх был больше тебя, и ты подчинился, но ведь теперь все изменилось. Ты не обязан, не должен себя винить за то, каким испуганным был тогда, и продолжать быть таким не обязан тоже.

Я обнимаю его крепко-крепко. Прижимаюсь щекой к его груди и слышу, как дробно и сильно стучит внутри сердце. Чувствую, как он дрожит. Как ломается, корчится и беззвучно кричит.

– Хотя бы попробуй, – шепчу я. – Слышишь? Ты больше не один. И робким мечтам в твоем сердце не место. Попробуй.

Я вхожу в актовый зал через дверь рядом со сценой. Ребята мгновенно замолкают и поворачиваются ко мне. Каша, вытаращив глаза, привстает с кресла. Лера отрывается от телефона и делает шаг вперед. Оксана прижимает руки к груди.

Они уже в костюмах, до спектакля всего-то сорок минут.

– Дура, почему на звонки не отвечала? – рявкает Каша.

Лера отмахивается от его слов и, не дав мне ответить, бесцветным голосом спрашивает:

– Ты одна?

Я закрываю глаза. Прячу лицо в ладонях, плачу.

И только тогда из-за моей спины доносится голос:

– Нет, она со мной.

Глава 20. Робким мечтам здесь не место

Глава 20. Робким мечтам здесь не место

Нет никакого шквала аплодисментов.

В конце концов, это ведь только школьный спектакль. Но когда мы выходим на сцену для поклона, когда беремся за руки, я будто парю. Меня вдруг пронзает острая мысль: может, это не мир от нас закрывается, а мы от него? Мы все сомневаемся, боимся не справиться, ошибиться, получить отказ… И в итоге бездействуем. Вот откуда берется море внутри. Вот как рождается одиночество.

Я стискиваю ладони Каши и Оксаны, которые стоят справа и слева от меня. Заметив мой взгляд, Каша радостно кивает, отчего цилиндр сползает ему на нос, а из зала доносится:

– Браво!

Я узнаю папин голос, густо краснею и… радуюсь, что он здесь. Позволяю себе больше не чувствовать злобы.

На сцену поднимаются сияющий Тор и Анна Викторовна в непривычно строгом брючном костюме.

– Спасибо! Спасибо, друзья! – Тор вскидывает руку, и зрители затихают. – Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли, а наших актеров за то, какой путь они проделали. Вы все доказали, насколько талантливы и трудолюбивы. Я вами горжусь и от души надеюсь, что вы сейчас тоже гордитесь собой. Вы это заслужили.

– Ура-а-а! – ликует Каша, сгребая меня в объятия.

Тор, улыбнувшись, продолжает:

– Мне почему-то кажется, что этот спектакль многое изменил и еще изменит. В нас самих. В отношениях между нами и в том, как другие относятся к нам. Нужна большая смелость, чтобы решиться выйти и показать себя. Стать собой. И все-таки именно это кратчайший путь к тому, чтобы найти «своих» людей и перестать притворяться, поэтому просто будьте собой, друзья. Это сложно, но оно того стоит. Спасибо вам всем!

Тор с нежностью приобнимает Анну Викторовну, а затем наклоняется к Андрею и что-то шепчет ему на ухо, кивая в зал – туда, где стоит невысокий мужчина с круглой лысиной на макушке. Лицо Андрея расцветает в радостной улыбке: он крепко пожимает руку Тора, а тот хлопает его в ответ по плечу.

Возле сцены толпятся гости. Я замечаю Марину и других одноклассников, маму Леры, ее принцессу-сестренку… Большинство зрителей мне незнакомы, но парня с букетом ромашек я узнаю еще до того, как вижу угрюмое лицо – по бритой голове с сороконожкой шрама. Конечно, это Егор.

Он протягивает цветы Оксане. Она присаживается на корточки, чтобы принять букет, но встать не успевает. Перехватив ее за запястье, Егор что-то шепчет – горячо, почти яростно. Оксана взволнованно качает головой, вырывает руку, вскакивает. Они смотрят друг другу в глаза. Побелевшими пальцами Егор стискивает край сцены. Его губы шевелятся, почти беззвучно произнося какие-то слова. Наконец Оксана нерешительно кивает и, спрятав лицо в ромашках, убегает за кулисы.

Мы оба – я и Егор – шумно выдыхаем с облегчением. Он бросает на меня удивленный взгляд, а затем кривит губы в полуулыбке и протягивает одинокую ромашку на коротком стебельке: наверное, один из цветков в букете сломался.

– Ну спасибо, – смеюсь я.

– И тебе, – неожиданно серьезно отвечает Егор.

Он быстро уходит, а я стаскиваю с головы черный старушечий платок и втыкаю трофейную ромашку в волосы. Здесь ей самое место.

Андрея на сцене нет. В зале его тоже не видно, зато Тор, размахивая руками, идет прямиком ко мне и тащит на буксире того самого лысого мужчину. Я успеваю быстро заглянуть за кулисы: справа только куча реквизита, а слева… Это же Каша и Лера! Они стоят так близко, что почти касаются друг друга, но Лера не пытается отодвинуться. Напротив, она сама кладет ему руку на грудь. Стискивает пальцами галстук, тянет на себя и…

– Саша!

Я с трудом отрываю взгляд от кулис и оборачиваюсь на зов Тора.

– Не видели Андрея? Мне нужно срочно передать ему хор-р-рошие новости! Он кое-кому понравился, и этот кое-кто зовет его на пробы в наш театр. Ха! Ну а я что говорил!