Я осторожно тянусь к его ладони, которая лежит на сиденье между нами. Пальцы Андрея вдруг сжимаются в кулак, и я отдергиваю руку, так и не коснувшись его.
Я тоже отворачиваюсь. Делаю вид, что рассматриваю город, а на самом деле всеми силами пытаюсь проглотить комок, застрявший в горле. В голове по кругу носится одна только мысль.
Не получилось.
У меня ничего не получилось. Он такой же, как раньше.
– По местам, по местам! Живее! – Тор взволнованно вышагивает вдоль сцены. – Это генеральный прогон. Генеральный! Так что представьте, что зал полон, и покажите лучшее, на что способны. Останавливаться не будем. Если забыли слова или что-то не по плану идет, выкручивайтесь как хотите. Все. Это уже не репетиция. Это генеральный прогон.
Рядом с моих ухом раздается тихое фырканье.
– Если он еще раз скажет «генеральный прогон», я сброшусь со сцены, – язвительно шепчет Каша.
– Проверьте каждый свой реквизит и, кому надо, сходите в туалет. Все, пятиминутная готовность, – продолжает Тор, вскинув вверх руку с растопыренными пальцами. – Пять минут. Генеральный прогон, друзья!
Каша делает вид, что разбегается, а я – что пытаюсь его остановить. Мы хихикаем как идиоты, хотя внутри все сжимается от страха и волнения. Уф.
За кулисами пахнет лаком для волос, пылью и мокрой половой тряпкой: уборщица несколько минут назад вымыла сцену. Почти под самым потолком висят прожекторы. Вдоль стен выстроились стулья с реквизитом, но мне проверять нечего: все мое на мне, включая старушечий платок и калоши.
– Селфи на память!
Каша так быстро щелкает нас на камеру телефона, что я не успеваю возразить. Засранец! Он-то выглядит на удивление круто: длинная жилетка идет ему гораздо больше фрака. Особенно в компании с остроносыми туфлями и рубашкой с кружевным жабо.
Каша бросает восхищенный взгляд на получившееся фото, довольно цокает языком и, махнув на прощание рукой, убегает в другие кулисы. Я как раз подумываю метнуть в него небольшой гирькой, которая прижимает нижний край кулисы к сцене, когда Оксана с взволнованным видом трогает меня за плечо.
– Саш, не видела Леру?
– Двухминутная готовность! – кричит Тор. – Генеральный прогон!
Я качаю головой, с трудом подавляя улыбку:
– Хочешь, посмотрю, нет ли ее в туалете?
Оксана с благодарностью кивает, отчего кудряшки на ее голове задорно подпрыгивают. Высокая прическа похожа на горку взбитых сливок.
– Давай. Спасибо! Я пока спрошу с другой стороны.
Она убегает, шурша длинной юбкой, а я спешу к боковой двери, которая ведет к запасному выходу и туалету. На лестнице Миша во фраке и цилиндре шепчет что-то на ухо краснеющей Кате. Я посылаю ей мимолетную дружелюбную улыбку и бочком, стараясь не задеть влюбленную парочку, спускаюсь к туалету.
Внутри на первый взгляд никого. Я уже собираюсь уходить, когда за дверцей самой дальней кабинки раздается кашель и звук, похожий на… Упс, кажется, кого-то тошнит.
– Лера? – неуверенно спрашиваю я и зачем-то добавляю: – Генеральный прогон.
Дверца распахивается. Лера одной рукой держится за покрытую кафелем стену, а другую прижимает к животу. Щеки у нее такие бледные, что могут поспорить белизной с цветом плитки. Только глаза горят.
– Знаешь, почему я ненавижу таких, как ты? – хрипло спрашивает она, вытирая подбородок. – Вы никогда не боретесь за то, что вам важно. Считаете, что это выше вашего… даже не знаю чего. Достоинства? Убожества?
Я ошарашенно молчу. Кажется, даже та часть меня, что в ответе за гнев, пребывает в легком шоке и потому не реагирует. Лера медленно, держась за стенку, подходит к раковине. Полощет рот водой, умывается и, потянувшись к глянцевой косметичке на краю раковины, слегка задевает меня рукой. Я вижу их мельком – панику, страх провалиться, тяжесть своих же амбиций, – но этого достаточно, чтобы все понять.
Из Лериных дрожащих пальцев падает пудреница.
– У тебя все получится. Ты хорошая актриса, – выпаливаю я.
Ведь никто, наверное, не догадался ей этого сказать.
Я вытаскиваю пудреницу из раковины и быстро наношу бежевую дымку Лере на лицо. Она отшатывается, но, стукнувшись спиной о выступ стены, замирает и смотрит на меня с вызовом.
– Не хмурься, иначе пудра ляжет неравномерно. Румяна у тебя есть?
– В косметичке.
Я успеваю сделать несколько быстрых взмахов пушистой кистью, когда Лера забирает из моих рук румяна и бормочет:
– Не так. По диагонали на верхнюю часть скул. Гос-с-споди…
Ее голос звучит увереннее, руки больше не дрожат. Она быстро красит ресницы, рывком застегивает косметичку, и, толкнув меня плечом, выходит из туалета. Я смотрю ей вслед. Кто вообще знает, что у Леры внутри? Кто хотя бы пытался это выяснить?
Генеральный прогон проходит на удивление гладко, даже наша с Лерой сцена. На финальном поклоне она впервые берет меня за руку, не скривившись. Мы кланяемся, а Тор стискивает Анну Викторовну в объятиях и имитирует бурные аплодисменты.
– Бра-во! – почему-то по слогам выговаривает он, тряся в воздухе соединенными ладонями. Выглядит так, словно он пожимает руку сам себе восторженно и триумфально. – Очень хорошо! Все молодцы! Но Лера, Саша… Признаюсь, за вашу сцену переживал больше всего, спросите Аню. Вы меня сегодня поразили. Саша, вы по-настоящему заботились о Лере, я сразу это почувствовал. А Лера…. В вас появилась та самая хрупкость и уязвимость, о которой я столько толковал. Женственная слабость. И это… Молодцы. Все молодцы, получилось отлично!
Он снова громко хлопает в ладоши, но на этот раз мы все присоединяемся к нему. Вокруг столько широких улыбок, что мне впервые хочется добровольно прикоснуться к кому-то, а еще лучше, крепко обнять. Всех-всех.
Тор перечисляет мелкие правки: «слишком рано вышел», «вот здесь посмотри удивленно», «на поклоне поменяем порядок актеров».
– Жаль, конечно, что ребята из танцевального кружка не смогли с нами порепетировать, – хмурится Тор. – У них выступление в ДК сегодня, ну да ладно. Свое дело они вроде знают, а мы – свое. Убирайте сцену, переодевайтесь и до встречи на премьере в пятницу! Кто еще не вписал своих родителей и близких в список гостей, сделайте это сейчас, потому что свободных мест осталось катастрофически мало! Нас ждет аншлаг!
От этих слов по позвоночнику снизу вверх бегут мурашки. Чувство неприятное, но и совсем ужасным я назвать его не могу. Это что, предвкушение? Вместе с остальными я иду за кулисы и натыкаюсь на кого-то в темноте.
– Извини, – бормочу я.
– Ничего, – спокойно отвечает голос, от которого сердце ухает в груди.
Андрей делает шаг вправо, я тоже. Затем мы оба шагаем влево, снова дергаемся вправо и неловко смеемся оттого, что никак не можем разойтись. Мне становится жарко.
– Твою, блин, мать, включите свет за сценой! – кричит Каша, с грохотом уронив что-то в соседних кулисах.
Я спешу проскользнуть мимо, но Андрей хватает меня за локоть.
– Ты… Я делаю шаг вперед, а ты – два шага назад. Почему?
Я напрягаюсь всем телом, и Андрей разжимает ладонь. Мы стоим в темноте близко-близко. Его пальцы тянутся к моему лицу, но я отшатываюсь.
– Не пойму, я тебя чем-то обидел?
Я качаю головой и делаю шаг назад, чтобы только он меня не коснулся. После неловкого расставания вчера я несколько часов сидела в ванне, пока вода совсем не остыла. Пальцы сморщились, кожа покрылась мурашками, а я так и не придумала, что еще могу сделать, чтобы ему помочь. Чтобы не потерять.
– Андрей, я тебя…
Вспыхивает свет, и мы, отпрянув, густо краснеем. Я что, правда только что чуть было не… Промямлив что-то невразумительное, я сбегаю в женский туалет и запираюсь в кабинке. Просто стою там, пытаясь вспомнить, как нужно дышать.
В кармане тихо вибрирует телефон. Дрожащими пальцами я достаю его и читаю:
Да, поговорим. Может, давно пора сказать ему всю-всю правду? Обо мне, о нем и о том, что я вижу у него внутри… Может, будет проще и правильнее искать решение вместе?
Мы переодеваемся. Распихиваем реквизит по коробкам, вешаем костюмы на крючки и спускаемся по лестнице шумной гурьбой. Каша громко жалуется, как сильно ему натерли ботинки, но лицо у него вот-вот треснет, так широко он улыбается. Оксана беззаботно размахивает руками и смеется. Теплое плечо Андрея словно невзначай касается моего плеча. Я прячу руки в карманы, но пытаюсь обнять его взглядом. Как могу.
На улице опять идет снег. Крупинки сыплются с неба, как праздничное конфетти, и Каша ловит их ртом. Мы топчемся на крыльце, уходить никому не хочется. Не знаю, как объяснить… Но чувствую это вместе со всеми: мы как будто внутри стеклянного зимнего шара, и нам хорошо.
– Андрей!
Окрик звучит так резко и раздраженно, что мы замолкаем и разворачиваемся почти синхронно, как по команде. Улыбки сползают с лиц, словно краска во время дождя.
– Где ты был?
У подножия лестницы стоит Игорь Юрьевич, отец Андрея. На нем темное фетровое пальто и длинный шарф, который в свете фонаря отливает неестественной флуоресцентной белизной. Светлые волосы уложены волосок к волоску, а оправа очков поблескивает, будто скальпель, зависший над раной. Судя по перекошенному лицу, он разъярен не на шутку.
Андрей делает шаг вперед, закрывая меня собой.
– Извини. Потерял счет времени.
– Потому что плохо знаешь ему цену. Дома поговорим.