– Чье досье ты желала бы просмотреть? – спросил Лаак.

– Моего деда, – ответила Люинь. – И, если можно, моего прадеда. И моих родителей, конечно.

Лаак кивнул и повел Люинь в западную сторону зала. Она не сомневалась, что о ее запросе он догадывался до того, как она пришла, и теперь лишь четко следовал протоколу. Они шли по главному проходу между стеллажами. Лаак шагал решительно и ровно.

Люинь высоченные стеллажи казались стенами, украшенными ячейками с крошечными фотографиями, на которых были засняты улыбающиеся лица. Эти фотографии походили на ряды светящихся кнопок, вытянувшиеся вдоль горизонтальных полок каждого из стеллажей. У Люинь было такое впечатление, что она шагает мимо миниатюрного мира, сплющенного до двух параллельных поверхностей.

– Дядя Лаак, у каждого марсианина здесь есть досье? – спросила Люинь, и ее голос эхом разлетелся по громадному пространству.

– Верно. У каждого.

– Но зачем нам это нужно? Разве вся информация не собрана в центральном архиве?

Лаак на ходу ответил:

– Не стоит полагаться на любую из разновидностей хранения чего бы то ни было, а еще хуже – полагаться на единственную форму хранения. По этой самой причине хранилища Швейцарского банка сохранялись еще очень долго после популяризации электронной валюты.

– И что же, здесь хранятся не только сведения, но и предметы?

– Для некоторых людей есть и такие единицы хранения. Но не для всех.

– И что же это за предметы?

– Дары от самого человека или от его наследников. Иногда артефакты, имеющие историческое значение.

– И это не зависит от положения или статуса человека?

– Нет, не зависит.

– А мои родители что-то оставили после себя?

Лаак остановился и посмотрел на Люинь. Его взгляд смягчился, утратил официальность и отстраненность. На мгновение Люинь увидела перед собой того дядю Лаака, который был ей знаком с детства.

– За их наследие отвечаешь ты. Если ты что-то найдешь… ты можешь даровать это Хранилищу. Если захочешь, конечно.

Люинь немного смутилась и опустила глаза. За поиски наследия семьи отвечала она, а вопросы задавала такие, какие задал бы посторонний, знавший ее семью лучше, чем она. Во взгляде Лаака она прочла тревогу за ее состояние. Ей показалось, что морщины около глаз и в уголках губ Лаака стали глубже. Теперь они были заметны даже тогда, когда старик был совершенно спокоен. Казалось, его лицо было скалой, которую тысячелетиями обтесывали морские волны, а не берегом, которые волны бы давным-давно разгладили. Он выглядел намного старше своего возраста. Его силуэт терялся на фоне огромных стеллажей.