Ричард обнимал жену, чувствуя, как из нее по капле уходит жизнь. Ее тело остывало. Он беспомощно рыдал, и тоска уступала место ярости. Он назвал мальчика Гансом в память о Ганне. Ричард вытер крошечного новорожденного, завернул в свой летный комбинезон, напоил остатками воды и попытался согреть теплом своего тела. Отец с сыном примостился в уголке кабины самолета. Ричард продолжал попытки связаться со спасателями.
(Эта история была записана со слов Ричарда Слоуна на третий год войны. На протяжении дальнейших сорока четырех лет, до конца его жизни, он ни разу больше об этом не упоминал.)
К тому времени, когда наконец прибыл спасательный корабль, Ричард провел без еды и воды сорок восемь часов. Несмотря на обезвоживание и голод, он передвигался решительно и целеустремленно. Отказавшись от помощи, он самостоятельно поднялся на борт спасательного корабля и отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы, сел в стороне от спасателей, не принял никакой медицинской помощи, согласился только попить и поесть.
Сорок лет спустя Лоррейн Элейн, медсестра-стажер из состава спасательной группы, вспоминала: «Передав мне младенца, он ушел в угол салона корабля и сел там один. При этом он не спускал с меня глаз и пристально следил за тем, как я ухаживаю за новорожденным. Стоило мне обернуться – и я видела его глаза, горящие болью, тоской и еще более мрачными чувствами. Его лицо всё сильнее мрачнело, а глаза пылали всё сильнее. Когда я встречалась с ним взглядом, меня бросало в дрожь.
Передав мне младенца, он ушел в угол салона корабля и сел там один. При этом он не спускал с меня глаз и пристально следил за тем, как я ухаживаю за новорожденным. Стоило мне обернуться – и я видела его глаза, горящие болью, тоской и еще более мрачными чувствами. Его лицо всё сильнее мрачнело, а глаза пылали всё сильнее. Когда я встречалась с ним взглядом, меня бросало в дрожь.
В какой-то момент, когда я меняла младенцу подгузник, у меня соскользнула рука, и из-под ребенка съехало одеяльце. Чувство было такое, что малыш может упасть с пеленального столика. Отец мгновенно вскочил и напугал всех на борту. Тогда мне показалось странным, что он так заботится о младенце, но при этом старается держаться в стороне. Вспоминая об этом теперь, я догадываюсь, что он боялся, как бы его мрачное настроение не навредило новорожденному. Конечно же, это было неразумно – ведь настроение не распространяется, как какой-нибудь газ… Но, наверное, на его месте я вела бы себя точно так же.
В какой-то момент, когда я меняла младенцу подгузник, у меня соскользнула рука, и из-под ребенка съехало одеяльце. Чувство было такое, что малыш может упасть с пеленального столика. Отец мгновенно вскочил и напугал всех на борту. Тогда мне показалось странным, что он так заботится о младенце, но при этом старается держаться в стороне. Вспоминая об этом теперь, я догадываюсь, что он боялся, как бы его мрачное настроение не навредило новорожденному. Конечно же, это было неразумно – ведь настроение не распространяется, как какой-нибудь газ… Но, наверное, на его месте я вела бы себя точно так же