Люинь негромко спросила:

– Почему мы об этом спорим? Какой смысл?

– Смысл вот в чем, – ответил Рунге. – Мы должны заставить всех признать, что в том, чем они занимаются, кроется эгоистичная потребительская подоплека, и вынудить их снять маску лицемерия и отказаться от лжи.

– Предлагаешь нам вернуться к системе жизни на Земле, где всем правят деньги?

Чанья опередила Рунге с ответом.

– Как минимум мы должны сделать эгоизм прозрачным. Невыносимо жить рядом с нечестностью и самообманом.

Сорин посмотрел Чанье в глаза.

– Значит, ты заодно с Рунге?

– Да.

– И что конкретно вы нам предлагаете делать?

– Во-первых, мы должны отвязать людей от мастерских, чтобы они смогли обрести свободу передвижения. И жилищная политика должна стать более гибкой – как ветер. Наша нынешняя система привязывает людей навсегда к одному месту. С виду никакой конкуренции за жилье нет, но на самом деле идет яростная борьба.

– Ты не хуже меня знаешь, что на Марсе недостаточно ресурсов для того, чтобы люди могли свободно конкурировать за жилье. Вот почему была введена система распределения.

– Десятками лет твердят одно и то же. Надоело.

– Чанья, – встревоженно глядя на подругу, проговорил Сорин, – ты слишком резко рассуждаешь.

Чанья промолчала, но не отвернулась. Она строптиво поджала губы и дерзко вздернула подбородок.

Повисла долгая пауза. Потом Мира примирительно выговорил:

– Лицемеры будут всегда. Ничего в этом нет особенного.

– Легко быть циником, – буркнул Рунге. – Слишком легко.

Мира нахмурился. Вид у него стал такой, словно он тщательно обдумывал слова Рунге. Люинь между тем просто распирало, столько всего ей хотелось сказать – но она не знала, с чего начать. Рунге сидел у иллюминатора, Чанья стояла рядом. Вид у них был намного более решительный, чем у всех остальных. И хотя их движения не были скованными, впечатление было такое, что эти двое сделаны из стали. Атмосфера в салоне катера стала холодной, как лед.

– Эй, Рунге!