— Шпинат и творожный сыр. Снаружи — масло с шалфеем.

Она отправила кусочек в рот. Прожевала медленно, закрыв глаза. На её лице появилось выражение, которого я ещё не видел — настоящее удовольствие.

— Веверин, — сказала она наконец, — у вас золотые руки. Тесто прозрачное, текстура как шёлк. Как вы этого добиваетесь?

— Долго раскатываю, Аглая Павловна и использую правильную муку. Секрет в терпении.

— Должно быть, у вас его много.

— Достаточно.

Она чуть улыбнулась и взяла следующую равиолину.

Елизаров уже запихивал в рот сразу две штуки и мычал что-то нечленораздельное. Жена посадника ела маленькими кусочками, прикрывая глаза после каждого укуса. Сам посадник жевал задумчиво, разглядывая тарелку так, будто пытался понять, как это сделано.

— Александр, — позвал Шувалов, — а с чем ещё можно делать эти… как их… равиоли?

— С чем угодно, Пётр Андреевич. Мясо птицы, кролик, грибы, тыква. Можно даже с рыбой, если свежая.

— С рыбой? — Щука поднял голову от своей тарелки. — Это интересно. Надо попробовать.

— Приходи завтра, Тихон. С тебя рыба и приготовим.

Щука кивнул и вернулся к еде. Я заметил, что он уже доедает вторую порцию — Марго подложила ему добавки, не спрашивая.

Мокрицын ел медленно, смакуя каждый кусочек. Жена сидела рядом и не одёргивала его — равиоли были лёгкими, от них вреда не будет. Он это тоже понимал и наслаждался без чувства вины.

— Нежно, — сказал он негромко. — После пиццы — как глоток воды после вина. Очищает.

— Для того и задумано, — подтвердил я.

Глеб Дмитриевич ел молча, но по его лицу было видно, что ему нравится. Екатерина рядом с ним тоже молчала. Она смотрела не на еду, а на меня. Опять этот изучающий взгляд. Будто пыталась разобрать меня на части и понять, как я устроен.

Я не стал играть в гляделки. Отвернулся, пошёл проверять другие столы.

Ювелир с женой доедали порции и о чём-то тихо переговаривались. Купец Семёнов вытирал тарелку кусочком хлеба — старая привычка, от которой не избавиться, сколько денег ни заработай. Лекарь Фёдоров изучал содержимое равиолины, разломив её пополам, и что-то объяснял жене, тыча вилкой в зелёную начинку.

Зал успокоился. Голоса стали тише, движения — плавнее. После громкой пиццы и горячих историй равиоли сработали как бальзам. Люди расслабились, размякли.

Хорошо.

Теперь они готовы к финалу.

Я поймал взгляд Матвея у дверей кухни и кивнул. Он кивнул в ответ и скрылся внутри.

Пора будить Дракона.

Я дал знак, и слуги начали гасить свечи.

Не все — только верхние, под потолком. Зал погрузился в полумрак, и разговоры стихли сами собой. Люди почувствовали, что сейчас что-то будет.

Двери кухни распахнулись.

Угрюмый и Степан вкатили в центр зала небольшую тележку. На ней лежала голова сыра. Верхушка была срезана, и внутри виднелась аккуратная выемка.

Елизаров первым вскочил со стула.

— Это что будет? — он уже шагал к тележке, забыв про приличия.

— Данила Петрович, куда вы? — Зотова попыталась его остановить, но сама уже привставала с места.

— Идите сюда, Аглая Павловна! Тут что-то интересное!

Гости начали подниматься. Сначала Елизаров, за ним Шувалов с Глебом Дмитриевичем, потом посадник с женой. Один за другим они покидали свои столы и собирались вокруг тележки, образуя полукруг.

— Ближе, господа, — сказал я, выходя к ним с тёмной бутылкой в руке. — Не стесняйтесь. Только не вплотную — будет жарко.

— Жарко? — переспросила жена посадника.

Я не ответил. Вместо этого откупорил бутылку и начал медленно лить настойку в сырную выемку. Прозрачная жидкость заполняла углубление, и гости следили за каждым моим движением, затаив дыхание.

Щука протолкнулся вперёд, встал рядом с Елизаровым. Ярослав уже был тут, глаза блестели — он знал, что будет, и ждал реакции остальных.

— Александр, — Глеб Дмитриевич смотрел на меня с прищуром, — вы собираетесь…

— Смотрите, — перебил я.

Матвей протянул мне тлеющую лучину. Я взял её, помедлил секунду, давая напряжению нарасти, и поднёс огонь к сыру.

Яркое, живое пламя взметнулось вверх.

Оно вырвалось из сырной головы и заплясало в полумраке зала. Отблески заскользили по лицам гостей, по стенам и потолку, превращая обычный зал в пещеру из старой сказки.

Жена ювелира вскрикнула и отступила на шаг. Зотова вцепилась в рукав Елизарова, хотя вряд ли сама это заметила. Мокрицын охнул и прижал руку к груди, а его жена схватила его за локоть.

— Мать честная, — выдохнул Елизаров. — Это что ж такое…

— Господи Иисусе, — прошептала жена посадника и перекрестилась.

Посадник молчал, но глаза его расширились, и в них плясали огненные отблески. Шувалов попятился было, но потом остановился и подался вперёд, не в силах оторвать взгляд.

— Колдовство, — пробормотал ювелир. — Чистое колдовство.

— Не колдовство, — я стоял рядом с пламенем, и свет бил мне в лицо снизу. — Кулинария.

Екатерина не отступила. Она стояла в первом ряду, и огонь отражался в её глазах, а на лице никакого страха. Губы приоткрыты, дыхание частое. Ей нравилось. Опасность, жар, представление — всё это её завораживало.

— Красиво, — сказала она тихо, но я услышал.

Глеб Дмитриевич посмотрел на племянницу, потом на меня, и что-то вроде понимания промелькнуло в его взгляде.

Пламя продолжало гореть, и сыр внутри начал плавиться. Стенки выемки становились мягкими, податливыми, и сливочный запах поплыл по залу, смешиваясь с ароматом горящей настойки.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Это только начало.

И повернулся к Матвею за кастрюлей с пастой.

Подхватил длинные ленты теста, ещё влажные от воды, в которой варились. Матвей и Тимка готовили их сами. Сейчас они были горячими, скользкими, идеальными.

Гости смотрели на меня, на кастрюлю и пылающий сыр, и не понимали, что будет дальше.

— Смотрите внимательно, — сказал я. — Такого вы ещё не видели.

И опрокинул пасту прямо в огонь.

Пламя взметнулось выше, лизнуло края кастрюли, и кто-то из дам вскрикнул, но я уже схватил деревянную лопатку и начал быстро, ловко перемешивать, не давая тесту пригореть.

— Он с ума сошёл, — выдохнул ювелир. — Он еду в огонь бросил.

— Тихо, — оборвал его Елизаров. — Смотри.

Огонь начал угасать. Спирт выгорал, пламя становилось ниже, и теперь было видно, что происходит внутри сырной головы. Стенки плавились от жара, превращаясь в густую тягучую массу, и я соскребал этот расплавленный сыр со стенок, вмешивая его в пасту.

Ленты теста покрывались золотистым соусом, обволакивались сыром, впитывали его вкус. Я продолжал мешать отработанными движениями, ведь сотни раз делал это раньше, в другой жизни.

Запах поплыл по залу.

Горячий сыр, жареное тесто, нотка выгоревшего спирта, травы и специи. От него сводило живот и текли слюни даже у тех, кто только что наелся до отвала.

— Боже мой, — жена посадника прижала ладонь к груди. — Какой аромат.

— Я такого в жизни не нюхал, — признался Шувалов. — Это что-то невероятное.

Пламя погасло окончательно. Осталась только сырная голова с выскобленными стенками и гора золотистой пасты внутри, укутанной в сырный соус.

Я сделал последнее движение лопаткой, перемешал, убедился, что всё готово.

— Паста в огненном колесе, — объявил я. — Блюдо, которое готовят на юге по большим праздникам.

— Огненное колесо, — повторил Глеб Дмитриевич задумчиво. — Подходящее название.

— Можно попробовать? — Елизаров уже тянулся к сырной голове.

— Данила Петрович, руки! — я шлёпнул его по пальцам лопаткой. — Горячее ещё. Сейчас разложим по тарелкам.

Елизаров отдёрнул руку и захохотал.

— Ну ты даёшь, Сашка! По пальцам меня бить! Как мальчишку!

— Будете совать руки куда не надо — буду бить, — ответил я спокойно. — Мне гости с ожогами не нужны.

Зал рассмеялся. Напряжение спало, люди заулыбались, начали переговариваться, но взгляды их по-прежнему были прикованы к сырной голове и горе пасты внутри.

Степан уже стоял рядом со стопкой тарелок. Я взял первую, зачерпнул пасту, красиво уложил, убедился, что соус распределился равномерно.

— Перец, — скомандовал я.

Степан поднял мельницу здоровой рукой и я начал крутить над тарелкой. Чёрные крупинки посыпались на золотистую пасту.

— Первая тарелка — Аглае Павловне, — сказал я и протянул блюдо Зотовой.

Она приняла его обеими руками, как что-то драгоценное.

— Благодарю, Александр, — сказала она, и в её голосе не было обычного холода. — Это было… впечатляюще.

— Это было только представление, Аглая Павловна. Главное — вкус. Пробуйте.

Она взяла вилку, накрутила немного пасты, поднесла ко рту. Зал замер, наблюдая за ней.

Зотова прожевала. Проглотила и улыбнулась.

— У меня нет слов, — сказала она тихо. — Просто нет слов.

Елизаров не выдержал.

— Сашка! Мне! Быстрее! Помру же!

Я рассмеялся и начал раскладывать пасту по тарелкам.

Тарелки разлетались по залу как горячие пирожки на ярмарке.

Марго и Игнат едва успевали разносить — только поставят одну, гость уже тянет руки за следующей. Степан крутил мельницу над каждой порцией, посыпая пасту свежим перцем, и крюк его мелькал так ловко, будто был частью представления.

Елизаров получил свою тарелку вторым после Зотовой. Схватил вилку, накрутил пасту и, не заботясь о приличия, запихнул в рот.

Его лицо застыло.

Челюсти перестали двигаться. Глаза остекленели. Он сидел неподвижно, как человек, которого хватил удар.

— Данила Петрович? — Зотова встревоженно тронула его за плечо. — Вам плохо?