– А от чего умер твой знакомый?

– От малярии. Видимо, его укусил комар. У него это вылилось в дыхательную недостаточность, скопилась жидкость в легких.

Мне надо было работать, но я не мог оставить ее, поэтому я отпросился и пошел домой вместе с Соней.

По пути она продолжала рассказывать про Ловозеро.

– Столько животных там погибло. Все папины олени…

– Соня, мне так жаль. А про маму ты ничего не узнала?

– Нет, наш дом так и оставался пустым. А ты знал, что строительные компании у нас в стране теперь будут строить дома на ножках? Чтобы в случае затопления вода не дошла даже до первого этажа. Такие дома уже, конечно, строили, но теперь это не просто архитектурный авангардизм, а необходимость.

– Не знал.

– Конечно, ты же не смотришь новости.

– Может быть, и тебе стоит поменьше их смотреть?

– Зачем? Мне иногда кажется, что вы с Анной понятия не имеете, что делать, если и нас вдруг начнет затапливать. А тем временем мы живем у реки на первом этаже в доме без всяких ножек. Кто-то должен знать, как действовать в этой ситуации.

– Соня, прости меня. В последнее время я отдалился.

Я попытался взять ее за руку, ничего романтического, просто как близкого человека, но она помотала головой.

– Лев. Не трогай мою руку, которой касался он перед самой своей смертью, – сказала она срывающимся голосом. – К тому же я больше не считаю тебя своим мужем, можешь не переживать. Я знаю про вас с Анной.

– Она беременна.

– Я догадалась.

– Тебя это беспокоит хотя бы чуть-чуть? Ты моя жена. Я любил тебя, Соня. Мы же были близки по-настоящему. Помнишь, как мы ездили в Ловозеро к твоей маме?

– Не говори мне о маме.

– Я решил, что влюблен в Аню. Это было как помешательство, то же самое, что было с Верой. Я тогда все просрал из-за нее, и получается, что сейчас я снова это сделал.

– Лев, ты хочешь все вернуть, потому что Анна поняла, что она совершила ошибку, и отвергла тебя. Или просто добилась своего – забеременела и больше не видит в тебе смысла. И ты прав, это все абсолютно то же самое, что у тебя было с Верой. Анна с Петром уедут, а ты останешься здесь. И скорее всего умрешь так же, как мой Володя. Только когда он умирал, я была рядом с ним, а рядом с тобой меня не будет.

Соня была жестока, но я это заслужил.

Я спросил ее:

– Какой еще Володя?

– Тот, с которым я тебе изменяла. Мой Володя.

Тогда до якобы саамской деревни мы с Верой так и не добрались, и она стала думать над новой акцией.

Между нами постоянно случались ссоры:

– Мы убрали весь пляж Баренцева моря, какого черта тебе еще надо? Мы и так учимся на экологов, работаем волонтерами, ты уже делаешь все, что можешь!

– Мы делаем недостаточно!

Спустя несколько месяцев Вера сказала:

– Я придумала, Лев. Мы устроимся на практику инженерами по охране труда на наш мясной комбинат и саботируем его работу. Выпустим животных из убойного цеха. Как тебе идея?

Хреновая, Вера, как и все твои идеи.

Ей я этого, конечно, не сказал.

Завкафедрой отправил нас на комбинат, но не одних, а вместе со своим сыном, который уже работал на комбинате прошлым летом. Он-то, конечно же, нам все и запорол, как думала Вера, или спас нас, как думал я.

Я сразу понял, что Вера хочет его использовать – втянуть в наш план, а потом кинуть. Вера тогда меня жутко раздражала, она перестала обращать на меня внимание и тусовалась только с этим Максимом. На заводе мы не вылезали из офисных помещений, потому что занимались одними отчетами, и добраться до места, где они держат животных, казалось невозможным.

В самый первый день практики нам провели экскурсию, но ни одного животного мы не видели, только их кровавые останки. В убойном цехе пахло ржавым железом, по потолку ползли рельсы, на которых раскачивались, вспарывая воздух, многочисленные крюки.

– Это подвесной путь, – рассказывали нам. – На него подвешиваются туши с помощью лебедки. До этого скот оглушают электротоком в лобную часть. Затем животное обескровливают. То есть перерезают крупные кровеносные сосуды. Основную часть времени занимает процесс съемки шкуры. Шкуру снимают тщательно и осторожно, чтобы она не потеряла товарный вид.

В тот момент на крюках ничего подвешено не было, но рядом с нами на столе несколько человек ковырялись в сыром мясе руками и ножами. Посреди стола лежала гора мяса, по всей поверхности была размазана кровь, ножи то и дело впивались в сырую плоть с трескучим звуком, похожим на рвущуюся ткань, а непригодные ошметки мяса с хлюпаньем падали в пластиковые корзины под столом.

– А кровь куда идет? – спросил сын завкафедрой.

– Иногда ее берут для кормления пиявок. Но чаще она просто сливается. Сейчас туши будут подвешивать. Останетесь посмотреть?

Я хотел сказать, что мы лучше пойдем, но Вера и Максим кивнули. Вера собиралась пропитаться ненавистью, как запахом крови, который уже проник нам в поры. Мы ушли, когда у нас под ногами зачавкала густая коровья кровь – она капала с копыт подвешенной туши, когда у одной из коров стали отделять вымя от ее тела из оголенного жира и мяса. Веру вырвало на пол у двери в цех, и мне показалось, в ее рвоте я видел сгустки коровьей крови.

Привести план в действие мы решились после трех недель работы. На тот момент мы все еще не могли отмыться от запахов убойного цеха и сторонились друг друга. Вера общалась с сыном завкафедрой, а со мной только переписывалась в секретном чате, который не сохранял наши сообщения на сервере – только в наших телефонах, – и уничтожить их мы могли в любую секунду.

Вера пыталась убедить Максима в том, что она никогда не видела коров и очень хочет посмотреть на них живьем. В смысле не в убитом состоянии, а на настоящих живых коров.

– Вот бы попасть в помещение, куда свозят скот перед убоем, – говорила Вера, и я знал, сколько усилий от нее требовалось назвать животных скотом. – Максим, может быть, ты меня туда проведешь? И Льва с собой возьмем, пусть тоже посмотрит. Только быстренько и тихонечко, чтобы никто не узнал. Как думаешь, Максим, мы сможем туда попасть?

Но Максим оказался не таким дураком, как я. Потому что в отличие от меня он не повелся на манипуляции Веры и, видимо, понял про нас все, в то время как мы про него не поняли ничего.

Когда Вера убедилась в том, что развести Максима не получится, она сказала, что мы просто сломаем замок, как тогда в лаборатории. План комбината у нас был, поэтому найти помещение с животными в целом мы могли и сами. По очевидным причинам находилось оно рядом с убойным цехом.

Замок я раздолбал ломом. Мы открыли ворота амбара и увидели склоненные головы коров между прутьев загонов. Они спали, но при виде нас встрепенулись, решили, что прибыла кормежка, но это были мы, их «освободители». И мы пришли их разочаровать.

Мы долго стояли, смотрели на коров и не знали, что нам делать, а главное – стоит ли это делать. Мы всего лишь хотели, чтобы их не подвесили на крюк вниз головой, не били током, не обескровливали, не отрезали вымя и не сдирали с них кожу.

Когда Вера подошла к загону и стала чесать одной из коров голову как кошке, нас накрыли – на пороге амбара в свете белой летней ночи показался охранник.

Позже Вера твердила всем, что это была ее мечта – увидеть коров, – и ничего плохого делать мы не собирались. Наш завкафедрой уговорил руководство комбината не заявлять в полицию, но из университета нас исключили, а следом за этим родители выгнали меня из дома. Так я стал жить у Веры на диване и работать барменом.

Последней нашей акцией стала та, в галерее. Вера долго искала вдохновение, новую идею, но ничего не могла придумать, потому что на мясокомбинате она поняла, что ни на что не способна без Кирилла. Она призналась мне, что на самом деле ни за что не выпустила бы тех коров, просто не смогла бы. Поэтому теперь она начала искать что-то не такое радикальное и более реалистичное. Тогда в международных новостях как раз стали появляться ребята, которые выплескивали тыквенный суп на «Мону Лизу», распыляли оранжевую краску на Стоунхендж. Вера хотела так же.

К тому времени я уже несколько лет с ней не общался. Я перебрался от нее к своим друзьям, вернулся в экологическую организацию, в которой познакомился с Настей, и снова каждое лето ездил на уборку пляжей. На самом деле только это и имело смысл в моей жизни, только ради одного летнего месяца в году я существовал. А потом нам сократили финансирование, и так совпало, что мне позвонила Вера, которая теперь работала в салоне красоты – она делала маникюр.

– Знаешь, сколько пластика я теперь выбрасываю? – Вот с чего она начала наш разговор. – Но жить как-то надо, Лев. Если честно, это наименьшее зло из того, что я делала. Но мне надоело, я решила себя уважать. И научилась делать ногти. Слушай, а помнишь, как мы хипповали?

Она засмеялась и тут же закашлялась.

– Прости, я подсела на вейпы. – Ее голос пробивался сквозь влажный туман у нее в горле. – Лев, не хочешь как в старые добрые зажечь? Видел ребят, которые облили супом картину Ван Гога? Не хочешь такой же прикол замутить? Мне одна клиентка рассказала, что у нас в городе пройдет первый художественный салон… Или аукцион, что-то такое. Картины будут продавать.

Я очень хотел впечатлить Веру, а еще получить денег на парус, поэтому согласился. К тому же акция мне показалась безобидной. Но после моего ареста Вера перестала отвечать на звонки и сообщения, а потом и вовсе заблокировала мой номер. Забирала из следственного изолятора меня моя глубоко беременная сестра. Мне было стыдно перед ней в который раз.