Мы с Соней ехали на велосипедах в ту же сторону, в которую всего месяца три назад мы ехали с Аней. В прошлый раз было холодно и тоскливо, мы направлялись хоронить птицу, а теперь сквозь дымку пробивались тонкие лучи бледного солнца, и мы хотели посмотреть на родившихся птенцов чомги. Соня ехала аккуратно, она не любила велосипеды. Я следовал за ней, чтобы наблюдать, как она управляется.

В тот день у волонтеров был выходной, и на нашем месте никого не было. Мы с Соней бросили велики и подкрались к берегу болота, я следил, чтобы она не угодила в трясину в своих кедах, и просил ее ступать после меня. Когда мы подобрались максимально близко, я поставил ее перед собой. К тому времени я уже обзавелся собственным маленьким биноклем. Я настроил его, чтобы плавучее гнездо чомги стало четким, и протянул бинокль Соне.

– Посмотри на гнездо. Сейчас там три яйца, а было четыре. Значит, один птенец уже вылупился. У чомги это происходит не разом, птенцы вылупляются по очереди, через день или два. Видишь гнездо?

– Да. На чем оно держится?

– Оно дрейфует. Просто течения здесь нет, и кажется, что оно прикреплено к чему-то.

Я осматривал сверкающую гладь воды.

– Дай мне, пожалуйста, бинокль, я настрою тебе на саму чомгу с птенцом. Мне кажется, я их вижу.

Соня передала бинокль. Я подкрутил колесико, меняя резкость на пятне, которое, как я предполагал, должно было превратиться в чомгу с ее птенцом. Так и было. Крошечный птенец, белый в черную полоску, передвигался по болоту у матери на белой спине между черным оперением крыльев.

– Смотри, – сказал я и указал Соне на точку.

Она выхватила у меня бинокль и навела его на чомгу.

– Вау! Ну надо же!

– Это чудо какое-то, правда?

– Да, чудо. Какая же красота здесь, Лев. Это все сделали вы?

– Ну, мы только ростки посадили. Вообще, все сделала природа, просто человек вернул ей это. Много таких угодий было уничтожено, потому что надо же где-то пасти скот. Ты знала, что животноводство – одна из главных причин изменений климата?

– Не знала. – Соня повернулась ко мне. – Прохладно. Но уходить не хочется.

Я раздвинул полы куртки, чтобы она могла согреться, прижавшись к моему телу. Соня неуверенно посмотрела на меня, но все же сделала шаг навстречу. Я накрыл ее курткой, сцепив руки у нее за спиной. Я чувствовал, как бинокль, который она держала, уперся мне в грудь.

– В новостях сказали, что первые сильные шторма в Архангельске ожидаются уже в этом году. Может быть, даже этим летом.

– Все будет хорошо. Мы их переживем.

Соня отстранилась и посмотрела на меня.

– Лев. Что ты будешь делать с ребенком и с Анной? Ведь если ты отец… Получается, ты можешь уехать?

Я молчал. Соня хмурилась, глядя мне в глаза. Я перевел взгляд в сторону озера.

Уехать? С Анной и ребенком? Честно говоря, об этом я даже не задумывался.

Анна

С тех пор как потеплело, я стала часто выходить на берег, спускаться на центральный пляж к самому песку, туда, где стоит арт-объект – белые буквы на черных зарытых в песок ножках: счастье не за морями.

Однажды позади надписи после дождя образовалась длинная лужа. В ней отражалось серое небо почти под цвет фанеры, из которой были сделаны эти буквы. Лужа разлилась прямо за словом «счастье», и с того места, где я сидела, оно казалось зачеркнутым. Тогда я была слишком тревожна, чтобы не увидеть в этом определенный знак.

Песок был холодный и мокрый от вчерашнего дождя, я зарыла в него ступни, по коже пробежали мурашки. Это то, что меня теперь спасало, я будто бросала якорь. Я медленно и глубоко дышала и знала, что по крайней мере сейчас меня никуда не унесет. Я по-прежнему была в ужасе от реки и от туманного занавеса над ней. Особенно страшно было, когда в город приходили суда. Никаких точек на горизонте больше не было видно. Просто вдруг появлялась тень судна, его темный призрачный силуэт, совсем близко к берегу, и непонятно, откуда он взялся, и не летучий голландец ли это в самом деле. А может быть, какое-то оптическое явление, фата-моргана.

Мы были на краю света, поэтому суда и появлялись здесь из ниоткуда.

Река специально сводила нас с ума, играла с нашим разумом и психикой. Я приходила сюда, на центральный пляж, чтобы убедиться, что со мной все нормально. Я хотела смотреть своему страху в лицо, потому что скоро я должна была стать матерью, а значит, я должна была стать бесстрашной.

Река по-прежнему была недружелюбна. Она затаилась, как дикий зверь, и готовилась к прыжку. Ее волны облизывали берег в предвкушении, когда смогут наброситься на нас.

Я это знала, потому что подслушала слова диктора у Сони в комнате. В них говорилось, что первые наводнения придут в Архангельск уже в этом году. Сама я по-прежнему игнорировала новости. В спальне и на кухне не было телевизора, а в интернете читать их я боялась, потому что не знала, как не нарваться на фейки и теории заговора.

Но в соцсети я заходила часто. Смотрела по геолокации, какие фотографии выкладывали те, кто жил в Москве. У них все еще работали рестораны и бары, у них все еще давали представления в театрах, устраивали концерты, на улицах было людно и даже солнечно. Соцсети стали машиной времени. Я не верила этим фотографиям и перепроверяла, когда они были выложены. Два часа назад, вчера вечером. Приходилось верить. Эти фотографии утешали меня, напоминали мне о том, ради чего я сделала то, что сделала. Я пыталась облегчить муки совести. Благодаря мне нас с Петей ждала безмятежная жизнь в безопасном месте. Я сидела на песке и оценивала свой поступок по моральной шкале, которую выдумала сама.

Наверное, надо было попытаться снова нормально общаться со Львом, мне стоило бы все обсудить с ним, а не делать вид, что ничего не было. Но я не могла себя заставить. Каждый раз, собираясь поговорить с ним, вместо этого я уходила сюда, на центральный пляж.

Сейчас я вся сконцентрировалась на одной точке. У меня и прежде такое бывало, но раньше эта точка находилась на горизонте – ею было судно, которое должно либо забрать у меня Петю, либо вернуть мне его назад.

Теперь эта точка была внутри меня.

Живот пока был заметен только мне, потому что я прекрасно знала собственное тело, а может, просто видела то, что хотела видеть. В любом случае даже этот маленький животик казался мне чем-то обособленным от меня самой. Есть такое заболевание – расстройство схемы тела. Когда человек искаженно воспринимает собственные размеры, массу или форму. Например, ему кажется, что его конечности раздваиваются, ноги начинаются прямо от шеи, голова тяжелеет или сдвигается, а нос становится слишком мягким, будто сделанным из ваты. Иногда мужчины с таким заболеванием могут побрить только одну половину лица, потому что не чувствуют другой.

Те же ощущения у меня были в отношении моего живота. Мне казалось, что кожа на нем стала сухая и натянутая, вот-вот потрескается, а если его потрогать, он был холодным, будто в нем и не было никакой жизни. Я не хотела к нему прикасаться.

Теперь я часто лежала в ванне. Я погружалась в воду и приподнимала свой зад так, чтобы из-под воды вылезал живот. Он был как остров. Одинокий остров, открытый всем ветрам. Я лежала в теплой воде, пока мой живот замерзал снаружи.

Я занималась только наблюдениями за собственным животом, не за самочувствием, не за развитием плода, именно за животом. Хотя мне надо было уже наконец обследоваться у гинеколога и встать в очередь на приоритетное переселение, ведь именно это и было моей целью. Но я ничего из этого не делала.

С тех пор как я забеременела, я стала вспоминать своих родителей. В интернете я пыталась найти истории детей, которых собственные родители будто не принимали в семью, потому что они слишком сильно любили друг друга. Но я ничего не находила. Психологи утверждали, что дети любящих друг друга родителей воспринимают эту любовь как направленную на них самих, они и есть эта любовь, поэтому такие дети самые счастливые и психологически здоровые.

Я пыталась понять, что со мной не так, почему я не хочу ребенка, почему я так боюсь материнства. Я думала про свою мать и вспоминала, как отчаянно я хотела, чтобы она любила меня.

Дача друзей родителей – мы часто там бывали. Днем, как я и рассказывала Льву, я лежала и читала, но вечера проводила со всеми на кухне. Однажды на день рождения хозяина дома приехали их знакомые. Несколько семей – мужчины и женщины с детьми. Родители отправляли меня гулять, но я хотела сидеть со взрослыми. Мне тогда было тринадцать.

В тот вечер мама разрешила мне накрасить губы и надеть ее серьги – круглые шарики цвета звездного неба. Теперь я знаю, что этот камень называется авантюрином.

Я села между мамой и папой и всеми силами старалась привлечь их внимание. Я ела то же, что и они: сыр, нарезанный кубиками, фаршированные яйца, тарталетки с красной икрой, картофельную запеканку с курицей, торт с вишней, которую терпеть не могла, и даже пила кофе со всеми.

– Может быть, тебе добавить сливок, милая? И сиропчика шоколадного сверху? – спросила меня мама, но я отказалась.

А еще один из мужчин налил мне вина. Я залпом опустошила те три глоточка красного, которыми меня так щедро одарили. Мне показалось, что я опьянела, и я стала вести себя как мама. Я наблюдала и повторяла все за ней: выгибала поясницу, громко смеялась с ней хором, била папу по руке, когда он шутил.