После ужина взрослые собирались играть в монополию. Мама была пьяна, но не настолько, чтобы не заметить, что я веду себя странно. Я ее раздражала.

– Иди поиграй на улице вместе с другими детьми, – сказала она.

– Нет, мамочка, прошу тебя! Я хочу остаться играть с вами в монополию! – заныла я, взяла папу под руку и прижалась к нему.

– Ты понятия не имеешь, как играть. Взрослые хотят расслабиться, твое присутствие здесь ни к чему, – строго сказала она и стала отрывать меня от отца.

– Нет! – чуть ли не выкрикнула я, и мама больно сжала мое запястье. Я ахнула.

– Вон из-за стола, – злобно прошептала она мне на ухо.

Я вытаращилась на маму. Кожа на ее лице покраснела, несмотря на густой слой тонального крема, который скатывался на подбородке. Ее нос тоже покраснел и блестел от кожного сала. В складке на веке собрались розовые тени, а тушь осыпалась. Я всегда завидовала ей и ее красоте, но не в ту минуту. Мама постарела, а я наконец-то смогла разглядеть ее недостатки. Я молча вынула из ушей ее серьги с авантюрином, положила их рядом с маминой тарелкой и вышла из-за стола. Хоть я и сделала то, что мне сказала мама, я чувствовала, что победила. Единственное, что меня расстраивало: папа не вступился за меня, не одернул маму, не позвал меня остаться, он просто промолчал.

Я отправилась на улицу искать ребят. Обошла дом, прошла мимо бани, цветочных клумб и теплиц. Между грядками с клубникой и кустами с малиной они сидели в кругу. Услышав, как мои сандалии шуршат по траве, они обернулись.

– Что, надоело с бухими взрослыми торчать? – спросила дочка хозяев дома. Ее звали Лика.

– Да пошли они, – сказала я.

Ребята засмеялись и расцепили свой круг, чтобы я могла к ним присоединиться. Я села между Ликой и чьим-то сыном.

– Илья, – представился он.

– Аня. Очень приятно, – кивнула я.

Они играли в бутылочку.

– Мы уже все перецеловались, – гордо заявила Лика. – Так что крути ты.

Я крутанула пустую полуторалитровую бутылку из-под кока-колы. Но она почти на сдвинулась с места из-за неровной земли и травы, указав на Илью, который сидел слева от меня.

– Как же вы играете в бутылочку, если она совсем не крутится?

– Забей. Ты целуешь Илью, – усмехнулась Лика и пихнула меня в бок так сильно, что я пошатнулась и завалилась прямо на него.

От Ильи пахло забористым гелем для душа или дезодорантом, с которым он переборщил. Но хотя бы не потом, решила я, и развернулась к нему.

Я чувствовала себя старше и опытнее их всех, несмотря на то что, по словам Лики, они все уже перецеловались, а я не целовалась еще ни разу в жизни. Я видела это в кино, видела, как целуются мама с папой, и была уверена, что я тоже умею это делать. К тому же те три глотка вина, что я выпила за ужином, добавили мне храбрости и самоуверенности.

Я придвинулась к Илье и потянулась к нему, закрыв глаза. Коснулась губами его губ и почувствовала усики, которые уже можно было бы и сбрить, но, видимо, его родители не разрешали это сделать, а может быть, он сам не догадывался. Я разомкнула губы, и Илья залез языком мне в рот. На вкус его язык был приторным, Илья жевал арбузную жвачку и передал ее мне во время поцелуя. Я спрятала ее за зубами, чтобы он ее у меня не отнял обратно. Не знаю, сколько мы целовались, мне казалось, бесконечно долго. В это время я представляла маму с папой, как они играли в монополию, как мама краснела еще больше и клала голову отцу на плечо, как он обнимал ее одной рукой, а второй крутил свой бокал за ножку.

Я первая прервала наш поцелуй, потому что испугалась, что иначе это сделает Илья. Я бы не пережила, если бы ребята подумали, что кому-то может не нравиться мой поцелуй.

– Ну вы даете, – засмеялась Лика. – Мы вообще-то прикололись над тобой, Аня! Ни в какую бутылочку мы не играли. Я хотела поймать тебя на слабо. Ну ты и дура.

Лика продолжала насмехаться надо мной, но я видела, что всем понравился наш с Ильей поцелуй. Никто не смеялся вместе с Ликой, все смотрели на меня.

– Мне не слабо, как видишь, – сказала я, уже второй раз за вечер наблюдая, как кто-то мне проигрывает.

Я встала и направилась к дому. За моей спиной никто не издал ни звука. А может быть, я просто не слышала, потому что на самом деле мне было жутко стыдно, щеки горели, как у моей матери, уши заложило, слезы обиды заволокли глаза, но я хвалила себя за то, что ушла вовремя.

На кухне стоял гогот, как всегда у взрослых во время игр в настолки.

Я ушла в комнату, которая была выделена лично для меня, и легла в постель, не включая свет и прислушиваясь к голосам на кухне. Моя мать орала, что ее специально разоряют, что у нее уже не осталось денег, что ей придется пойти на панель, но ее постоянно перебивали.

Когда гости стали вызывать такси и постепенно расходиться, я вышла на кухню. Моя мама лежала на диване, закинув руку на лоб, пока мама Лики мыла посуду. Мама храпела, перебивая шум телевизора. Я подошла к дивану и попыталась разбудить ее. Мне хотелось, чтобы она заметила, что я изменилась, что я целовалась с мальчиком и поэтому стала взрослее, чем два часа назад, когда она выгоняла меня из-за стола. Но мама нахмурилась, отмахнулась от меня как от комара, который ночью вьется у самого уха. Тогда я достала изо рта жвачку, которую передал мне Илья, и вложила ее маме в раскрытую ладонь.

Это один из самых худших моментов из наших с родителями отношений. Но с тех пор почти все, что я делала, я делала потому, что мстила маме с папой за то, что они были счастливы вдвоем, без меня. Гулянки во дворе, дружба с распущенной Кариной, вписки на съемных квартирах, парни с этих вписок, Женя и Саша – все они были продолжением того вечера, когда мама вынудила меня идти к ребятам, которые хотели надо мной посмеяться. Каждый раз возвращаясь домой после ночи с друзьями, после первого секса с Женей, после каждой встречи с Сашей, я надеялась, что мама с папой заметят, что во мне что-то поменялось, что-то потрескалось. Я хотела, чтобы родители поняли, что у меня есть таинственная вторая жизнь, и она дает мне опыт, которого у них никогда не было. При этом я хотела быть рядом с ними, не отдаляться слишком сильно, потому что боялась, что они будут рады меня отпустить.

Я так говорю, будто мои родители были ужасными, будто я росла сама по себе, но это было совсем не так. И именно поэтому я не могу найти точное определение нашим отношениям. Они обо мне заботились, любили меня, беспокоились за меня. Отпускали на ночевки далеко не всегда, когда я просилась, а только после самых крепких аргументов. Часто мы с мамой и папой ходили завтракать вместе в кафе по воскресеньям, а потом по магазинам или в кино. Каждое лето помимо дачи друзей родители возили меня на море.

Но было и другое. Я часто слышала и один раз даже видела, как мои мама с папой занимаются любовью. Каждый год зимой, в разгар моей учебы, они уезжали куда-то вдвоем, оставляя меня с бабушкой. Они никогда не спрашивали моего мнения, решали все сами, а потом ставили меня перед фактом. А когда я уже училась в университете, они решили продать нашу большую квартиру и переехать в квартиру поменьше, ведь я, по их словам, уже взрослая и должна жить одна. Сначала они позволяли мне наблюдать за своей жизнью, а затем стали вытеснять меня даже с ее периферии.

Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Петю. Тогда я наконец смогла сепарироваться от мамы и папы, который на тот момент уже умер, перестала пытаться стать частью их семьи и начала строить собственную вместе со своим мужчиной. Хотя, скорее всего, это понимание пришло ко мне уже после смерти мамы.

Но в любом случае теперь мне казалось, что я на самом деле не сепарировалась. Мне нужна была моя мама, чтобы самой стать матерью. Во мне не было материнской любви и материнского инстинкта, потому что моя мама их мне не передала.

Когда я полюбила Петю, я решила, что мы с ним похожи на моих родителей. Я решила, что не смогу полюбить своего ребенка так же сильно, как мужа, пусть и совсем другой любовью. Я просто не знала, как распределить свою любовь, как стать хорошей матерью и одновременно оставаться хорошей женой.

Я завидовала Льву и Софии в том, что они живут в Архангельске всего несколько месяцев, а уже нашли для себя то, что заполняет их дни. По вечерам Лев так и работает в баре, а с утра едет на какие-то посадки, насколько я знаю, они стараются спасти наш город от затоплений или хотя бы сократить вероятный ущерб. София помогает во временном пункте размещения беженцев, а по вечерам возится у себя в спальне, делает ремонт, и я совсем не понимаю, зачем, хоть я и разрешила.

Детский сад закрыли, ходить мне теперь некуда, делать тоже нечего.

Мне хотелось попросить Льва взять меня на посадки. Мне хотелось присоединиться к Софии и ее ремонту или пойти вместе с ней к беженцам, но я не могла. Я их всех отвергла и разрушила их брак, хоть Лев и говорил, что проблемы у них начались еще до переезда сюда.

Наверное, именно от безделья ко мне в голову стали лезть все эти мысли про живот и материнство. Мне надо было просто чем-то заняться. А еще мне было стыдно, что снова я думала только о себе, пока Лев спасал город, а София помогала людям.

Я пыталась перебороть себя, свою гордость и свой страх быть отвергнутой в ответ уже ими.