— К Александру Сергеичу, что ли? — спрашивает вахтер, заметив ее рыжую шевелюру, торчащую дыбом от набившейся в волосы пыли. — Папке по работе помочь?

Яна кивает, и вахтер машет рукой: иди.

Она поднимается на четвертый этаж и, вдыхая запах застоявшегося курева, каменной пыли и химикатов, бредет по лабиринту темных коридоров, заставленных массивными шкафами. Поворачивает направо, поднимается на три плоских ступеньки. Еще один поворот. Порожек. Четыре ступеньки вниз. Коридор раздается, образуя пространство, нарезанное на ломти полосами света из похожих на щели окон. Шкафов здесь еще больше; середину занимает просторный стол. На нем — плоские ящики, заполненные каменными цилиндрами размером с кулак, черными, песчаными, охряными, асфальтово-серыми. На каждом — маленькая этикетка. Несколько цилиндров лежат прямо на столе рядом с раскрытой амбарной книгой. Кто-то работает с шурфами и отошел на минутку, и Яна рада, что не попадется на глаза. Никто не спросит, идет ли она к папе и как у нее дела. Она бегом пересекает открытое пространство и ныряет в коридор еще более узкий и темный, чем раньше. Шкафы нависают над головой. Однажды папа показывал, что в них, — не только скучные шурфы. Еще и окаменелые ракушки. И сланцевые плитки с отпечатками веточек, страшноватых членистоногих и даже целых рыбок, похожих на корюшку. И просто образцы пород — красивые и не очень. Больше всего диатомита, пыльно-палевого, лишь изредка украшенного ржавыми и белыми полосками и на вид совершенно неинтересного, — пока папа не попросит дать Яне посмотреть в микроскоп на скелетик диатомовой водоросли, и от сложнейшей, хрупкой, как у снежинки, красоты, захватит дух. А палеонтолог Софья Андреевна, с лицом смуглым и сморщенным, как печеное яблоко, с облачком тонких белоснежных волос, сама похожая на скелетики, которые изучает, будет с ласковой улыбкой вертеть винты микроскопа и менять предметные стекла, открывая все новые и новые чудеса…

Яна в полузабытьи бредет по притягательно-таинственным коридорам института, неумолимо приближаясь к отцовскому кабинету, в бессознательной уверенности, что здесь не может случиться ничего плохого. Может быть, дело все-таки в теть Свете. От предчувствия, что сейчас все изменится, дрожит в животе. В Институте папа всегда другой. Здесь он не злится и не прячется за газетой. Здесь он такой, о каком она мечтает.

Яна замирает перед дверью с табличкой «Отдел стратиграфии» и щурится на часы в недалеком торце коридора. Без двух минут одиннадцать. Сердце трясется, как овечий хвост. Это папа так смешно говорит: трясется, как овечий хвост. Она тихо-тихо тянет на себя дверь и замирает, ослепленная светом.