Понимание врезается в живот, как гигантский горячий кулак, и выбивает из легких весь воздух. Яна пытается вдохнуть, но тело не слушается, ребра остаются неподвижными, она пытается, пытается изо всех сил, но не может пропихнуть в себя даже тоненькой струйки воздуха. Она больше никогда не сможет вдохнуть. Гул в ушах становится оглушительным, превращается в рев ветра, сквозь который она падает, падает, летит на дно бесконечно глубоко колодца, и папин голос — невыносимо спокойный, лишенный всякого выражения — едва доносится до нее с поверхности:

— Пошла вон отсюда. Иди домой и там сиди. Не вздумай соваться на улицу, ясно?

Ей нельзя падать, нельзя падать у папы в кабинете, вдруг кто-нибудь зайдет и увидит. Диким усилием воли, с визгливым, обдирающим горло всхлипом она делает вдох. Пытается встать, но стул хватает за ватные, непослушные ноги, у нее не получается, никак не получается, папа не смотрит на нее, он снова курит и, брезгливо морщась, собирает в пепельницу рассыпанные бычки, но она чувствует, как он закипает от того, что она никак не вылезет из-за стола. Наконец ей удается выбраться, но когда уже кажется, что все получилось, предательская перекладина цепляет ее за ногу, и стул падает с таким грохотом, что от страха Яна тихо кричит. Она бросается поднимать стул, и папа швыряет в пепельницу последний мятый бычок с такой силой, что тот отскакивает и выпрыгивает обратно.

— Я кому сказал — вали отсюда! — кричит он. — Мне еще из-за тебя у начальства отпрашиваться, билеты тебе доставать.

* * *

— Сегодня снова убит ребенок, — сказал папа. — Ты была там? Говорят, рядом с телом видели рыжего пацана…

Он с отвращением оглядел ее — от ежика волос до запылившихся кроссовок с незатянутыми шнурками — и Яна привычно зацепилась взглядом за пол. Под веками горячо защипало, и сквозь мерцающую линзу слез пол стал расплывчатым и чудесным. Краска на досках вытерлась; проплешины были как пасмурные озера в бесплодных красных глинах, и на одном из них — похожий на ящерицу островок… Не смей отключаться, сказала она себе. Не смей… Пасмурные озера тянули к себе, и она с физическим усилием отвела взгляд, чувствуя, почти слыша, как рвутся невидимые нити. Посмотрела на дрожащую папину бороду. Не озера — ручьи, узкие серебряные ручьи на рыжем… Не смей отключаться.

— Дядя Юра тоже там был, — сказала она. — Разгуливал по охотничьему магазину в соседнем здании. Пялился на ножи, пока ты его за руку не увел.

— Значит, ты там была, — тяжело выговорил отец и закрыл лицо ладонями. — Боже, Яна…

Это не я, хотела сказать она. Это просто бред. Я не такая, как ты думаешь, не такая!