Глеб оперся на подушку, которая была большой, что облако, и плотной. Хорошо. Не хватало утонуть в этом облаке.

– Знаешь… они все хотят, чтобы я что-то там решала… подписывала… с подписью я отправляю к Павлуше, он точно знает, где подписать можно, а где нельзя. Город решил было претензию выставить, о компенсациях заговорили, но Павлуша сказал, что беспокоиться не стоит, что это они нам компенсацию должны…

Солнце пробивалось сквозь толстые стекла и легкие занавеси, которые покачивались на несуществующем ветру. Солнце ложилось на подоконник лужами и лужицами. Оно добиралось и до одеяла, выцвечивая бледно-голубые цветочки на нем, и Глебу вдруг подумалось, что цветочки эти чересчур уж легкомысленны.

И перо, которое вылезло из подушки, чтобы впиться в шею, тоже не соответствует моменту.

– Я распорядилось, чтобы семьям погибших все же выплатили… что-то… я понимаю, что эти люди пришли, чтобы… вас убить, – Анна повернулась к окну.

А волосы у нее почти белые. Не седые, но именно белые. Яркие.

И светится, словно мрамор.

И сама она чудо.

– Хорошо, – Глебу в голову бы не пришло платить тем, кто и вправду пришел и отнюдь не в гости. Если бы ограда не выдержала… а она не выдержала, потому как магия одно, а пушка – другое.

Пощадили бы хоть кого-то?

Алексашку точно нет.

И Даниловского, который слишком похож на образ мрачного нелюдимого мастера Смерти, который априори безумен и людям чужд

Марию?

Васина? Тот бы стоял до последнего. Он слишком привык держать границы, чтобы взять и пропустить кого-то. А ту девочку, которую он притащил? Ее имя так и не вспомнилось.

Мальчишек?

Сомнительно.

– Не злись, – попросила Анна и села рядом. Она взяла Глеба за руку, а руку прижала к щеке. – Я понимаю… все понимаю… но они уже наказаны. А их родня не виновата. Еще суд предстоит, но Никанор сказал, что мы присутствовать не обязаны, что хватит свидетельских показаний.

– Не злюсь. На тебя невозможно злиться.

– Ты просто не пробовал.

– И не собираюсь.