Уэлдрейк приложил руку ко рту и соскочил с коня Чарион.

— Это еще хуже, чем помойки Патни. Я, пожалуй, подожду вас здесь — мне там нечего делать.

К некоторому удивлению Чарион, он вернулся в относительную чистоту темного берега.

— Это правда, — сказала Роза, — ни к каким практическим вещам он не пригоден. А вот его поэтическое вдохновение, когда он настраивается на гармонию мультивселенной, не знает себе равных…

— Это его самое восхитительное качество, — согласилась Чарион с воодушевлением влюбленной, радуясь тому, что ее тайные восторги находят подтверждение в мнениях других людей. Влюбленным всегда приятно слышать такое: это убеждает их в том, что они еще не сошли с ума — чего они зачастую втайне опасаются.

Элрик начал терять терпение, сталкиваясь с этим заговором молчания со стороны отчаявшихся и глухих. Он, сидя в седле ступающего по грязи коня, извлек из ножен меч, и черное сияние Буревестника затопило эти руины, раздалась убийственная песня, словно меч возжаждал души того, кто похищал его энергию.

Вдруг конь встал на дыбы, перебирая передними ногами в затхлом воздухе, и малиновые глаза альбиноса уставились в эти многослойные сумерки, и он выкрикнул имя того, кто доставил ему столько бед, кто создал все это, кто во зло использовал всю имеющуюся у него силу, кто презрел свои обязанности, свой долг, нарушал договоры и предавал не задумываясь.

— Гейнор! Гейнор Проклятый! Гейнор, ты, самая грязная из пешек Ада! Мы пришли воздать тебе за все.

Откуда-то сверху, из помещений, бывших некогда самыми глубинными частями корабля, где царила полная темнота, раздался далекий смешок, который мог производить лишь безлицый шлем.

— Ах, какая риторика, мой дорогой принц! Пустое бахвальство!

Элрик пробирался вверх среди теней, находя путь для себя и своего коня, шел по каютам, которые когда-то были местом отдыха моряков, а сейчас были забиты отходами жизни обитателей. Он разбрасывал в стороны кастрюли с кипящими супами и коптящие свечи, его не беспокоил ущерб, какой он мог нанести кораблю, поскольку он знал, что материал, из которого сработан этот корпус, не горит в огне, разведенном рукой смертного. Следом за ним двигалась Роза, призывавшая сестер и Чарион не отставать от них.

Они перемещались по галереям, в которых царила грязная темнота, где вдруг в трещине вспыхивали на мгновение испуганные глаза или в зловонные дыры запрыгивали сгорбленные фигуры. Они искали хозяина этого сборища отчаявшихся душ, чтобы освободить их от тирании. И Роза вскинула голову и запела чистую, прекрасную песню, которая своей мелодией говорила об утраченной любви, утраченных землях и несостоявшемся отмщении, о твердой решимости положить предел этой несправедливости, этому прискорбному нарушению порядка вещей в мультивселенной. Роза тоже вытащила свой Быстрый Шип и размахивала им как знаменем. А потом и сестры вытащили мечи — слоновой кости, гранита и золота — и присоединились к двум первым в общем гневе. Только Чарион Пфатт не пела никаких песен. Она была плохой наездницей и потому отстала от других. Иногда она оглядывалась, надеясь, что Уэлдрейк решил последовать за ними.