— И он поверил в эту белиберду? — спросил я с усмешкой.

— Да, — с запинкой подтвердила Оуна. Я призадумался. Для человека двадцатого столетия поверить во всю эту мифологическую ахинею было невозможно. Может, я сплю и вижу сон? Заснул, начитавшись поэтов «Бури и натиска»… А во сне попал в сновидение, сотканное из «Парсифаля», «Летучего голландца» и «Сумерек богов» одновременно? Чушь, полная чушь… Нет, это не сон. Я помню все — и концлагерь, и то, что было потом, и даже то, что было прежде, на заре времен, когда миром правила светлая империя Мелнибонэ… Надо признать очевидное — с той поры, как мой меч рассек скалу в окрестностях Гамельна, я вступил в мир, где колдовство реально.

Я засмеялся — не тем жутким, полубезумным смехом, каким напугал Гейнора, а нормальным человеческим. Смеялся я над самим собой.

— И правда, почему бы ему не верить? — воскликнул я. — Каждый волен верить всему, чему хочет.

Глава 5 За Серыми Жилами

Глава 5

За Серыми Жилами

— Мы должны догнать Гейнора, — сказала Оуна. — Должны остановить его.

— Его армия уничтожена, — указал я. — Стоит ли теперь его опасаться?

— Очень даже стоит, — ответила девушка. — У него меч и Грааль.

Эльрик согласно кивнул.

— Если поторопимся, то успеем перехватить его до Серых Жил. Если нам повезет, там мы с ним и покончим. Но Жилы переменчивы, отзываются, как говорят, на малейшее желание. А у Гейнора желаний в достатке. Его новые союзники…

Оуна, не дослушав, направилась к выходу из пещеры.

— Идите за мной, — сказал она. — Я найду его. Мы с Эльриком устало взобрались на коней. У каждого из нас на поясе висел черный меч. Впервые с тех пор, как начались эти безумные приключения, появилась надежда опередить Гейнора, помешать ему, предупредить дальнейшие разрушения. С мечом на поясе я чувствовал себя ровней Эльрику; клинок словно добавил мне самоуважения. А недавняя схватка, которую я выдержал с честью, наполняла сердце гордостью. И теперь я стал полноправным участником погони за моим кузеном, который, как выяснилось, еще не оставил попыток нарушить космическое Равновесие.

Гордость от того, что я убил по меньшей мере дюжину человек, ясно показывала, насколько я изменился со времени пребывания в концентрационном лагере. Прежде я ненавидел войну и смерть всеми фибрами души, стремление человека безоглядно и безответственно убивать себе подобных вызывало во мне отвращение, а после того как мы одолели нацистов в подземельях Мо-Оурии, я чувствовал удовлетворение — и желание убивать дальше.

В каком-то смысле презрение нацистов к человеческой жизни обернулось против них. Одно дело — насмехаться над устройством человеческого общества, утверждать, что освященные традицией установления и законы лишены смысла, и совсем другое — пытаться их искоренить. Лишь когда они исчезают, мы начинаем понимать, насколько от них зависели наша безопасность и благосостояние. Этот урок преподавался людям много раз, но, к сожалению, мы никак не хотим учиться на собственных ошибках.