— Где же ваш Грааль, полковник фон Минкт? — язвительно поинтересовался Геринг. По всей видимости, он считал происходящее абсурдом, однако не осмеливался заявить об этом вслух в присутствии Гитлера, который очевидно верил в магию. Гитлеру требовалось магическое подтверждение его избранности. Он воображал себя новым Фридрихом Великим, новым Барбароссой, новым Карлом Французским, но своего нынешнего положения он достиг угрозами, ложью и демагогией. Причем сам уже запутался в том, что правда, а что иллюзия. Но если эти артефакты, эти величайшие ценности немецкого народа подчинятся ему, всем станет ясно, что он в самом деле избранный спаситель, истинный правитель Германии. Что он — тот, кому предназначено судьбой править миром.

Казалось, за подтверждение этого он готов отдать что угодно.

Внезапно, словно ощутив, что я думаю о нем, Гитлер повернулся, и наши взгляды встретились. Какие у него глаза — отстраненные, обращенные внутрь. Глаза слабого человека, глаза безумца.

Он отвел взгляд, будто устыдившись. И в это миг я понял, что он собой представляет: человек, зачарованный собственными успехами, собственной удачей, собственным возвышением — маленький человечек, дорвавшийся до власти.

Я понял, что он способен уничтожить целый мир.

Оуну швырнули на алтарь. Гейнор взял в каждую руку по мечу.

Мои глаза подернулись пеленой.

Мечи стали опускаться. Оуна забилась, пытаясь увернуться, упасть с алтаря.

«Где же чаша?» — подумал я, прежде чем снова провалиться в забытье.

И мне нисколько не было легче оттого, что та же самая сцена, во множестве вариантов, разыгрывалась сейчас во всех без исключения плоскостях бытия. Что мириады моих воплощений и мириады воплощений Оуны умирали вместе с нами в жестоких мучениях.

Умирали, открывая безумцу дорогу к покорению мира.

Глава 7 Тайные добродетели

Глава 7

Тайные добродетели

Никак не ожидал, что сознание вернется ко мне. Во мне сражались — я смутно это ощущал — некие противоборствующие силы, у алтаря как будто началась суматоха… Вдруг почудилось, что я стою в дверях оружейной, с черным клинком в руке. И выкликаю имя Гейнора. Бросаю вызов.

— Гейнор, оставь в покое мою дочь! Ты долго пытался разозлить меня, и тебе это удалось!

Усилием воли я разомкнул веки и поднял голову.

Равенбранд завывал по-звериному, сочась чернотой; на лезвии корчились алые руны. Меч застыл над Оуной, отказываясь повиноваться Гейнору — извивался в руке моего кузена, словно норовя вырваться, высвободиться. Бурезов жаждал убивать всех подряд, а вот Равенбранд, по-видимому, убивал избирательно. Сама мысль о том, чтобы коснуться Оуны, была ему омерзительна. Не знаю, в чем тут дело — может, клинку передались мои чувства? Как бы то ни было, он отказывался убивать — и в том состояло его отлитие от Бурезова, который не ценил человеческую жизнь, как не ценили ее мелнибонэйцы.