Уставившись на канифоль, она удостоверилась, что вместо солнечной смолы пластиковый прямоугольник заполняет подозрительно знакомый порошок: чуть светлее и желтее какао. Втянула носом воздух.

— Мэт!!!

Демон проявился спустя пару секунд.

— Какой комплимент художнику — когда по творениям мигом распознают почерк творца, — с воистину лучезарным выражением мальчишеского личика отметил он.

— От твоих «творений» веет прискорбным однообразием, — констатировала Ева, переборов желание немедленно отряхнуть пальцы и смычок, перепачканные в иллюзорной корице. — Когда художник мусолит одну и ту же тему, это попахивает деградацией.

— Разве можно вменить мне в вину любовь к этюдам в коричных тонах?

— Хватит пастись в моей голове! Верни мне канифоль!

— Просто хотел придать обстановке чуть больше подобающего романтизма. Или предпочитаешь естественным ароматизаторам воняющие свечи? — демонстративно тяжело вздохнув, Мэт изобразил позерский щелчок пальцами. — Скучный мещанский консерватизм, златовласка.

— Только одно меня и радует, — сморщила нос девушка, когда волос вернул себе подобающую белизну, а канифоль вновь обернулась положенным золотистым бруском. — Месяц на исходе, так что скоро мы с тобой попрощаемся.

В повисшем в комнате молчании, приправленном широкой улыбкой Мэта и хмыканьем Герберта, Ева припомнила уроки с Эльеном.

И простонала:

— Вот черт…

— Предпочитаю «демон», — услужливо откликнулся Мэт. — Не считай меня славянофобом, просто звучит более складно.

Проблема состояла в том, что в иномирье и время измеряли по-иному. К примеру, керфианский день делился на десять часов вместо земных двадцати четырех. А год — на шесть месяцев вместо двенадцати.

В каждом из которых вместо тридцати дней было примерно шестьдесят.

— Мы попрощаемся с ним вскоре после Дня Жнеца Милосердного, — сообщил Герберт с явным сожалением. — Если он не нарушит условий контракта раньше. На что я, откровенно говоря, надеюсь.

— Да брось, малыш, — проговорил демон с видом оскорбленной невинности. — Неужто я так тебе не мил? Неужели не помогаю капельку сбить твой удручающе повышенный градус серьезности? Разве не веду себя как пай-мальчик, не мешая вам миловаться и ворковать?

— Если вспомнить, что вытворяли тебе подобные, заполучив себе тело — пожалуй.

— О, что ты, — глядя на Еву, сказал Мэт. — О такой роскоши я и мечтать не смею.

Молча закончив с канифолью, Ева закрыла ее крышкой — и, вернув в футляр, подняла с пола Дерозе.