Ирина согласно кивнула. Сама я за платьем не пошла. Я вышла из покоев, кликнула девчонку-горничную и велела ей принести платье из холодных комнатушек. Она ослушаться не посмела: ну как же, я теперь была важная птица, целый час гоняла чаи с Пальмирой, Нолиусом и Эдитой. Я вернулась в покои: Ирина у балконной двери глядела на лес, а царь, весь голый, стоял у камина. Ему подавали то рубаху, то камзол из сундуков и коробок, что громоздились как небольшая крепость. А он отмахивался: мол, то не так и это не этак. На нас он не обращал ровным счетом никакого внимания. И не в том дело, что мы были всего-навсего слуги. Ни Галине, ни герцогу не пришло бы в голову торчать столько времени перед зеркалом в чем мать родила, копаясь в гардеробе. Им-то небось стыдно бы стало, они бы чем-то прикрылись. А этот своей наготы нисколько не стыдится. Ему, видно, ничего не стоит выйти прямо так из покоев и предстать перед кем угодно. Хоть голым, хоть одетым — ему все одно. Одежда ему, похоже, лишь для того, чтобы тешить свою красоту. А если ни один наряд царю не приглянется — что ж, царь и так хорош. И пусть все кругом стыдливо прячут глаза и притворяются, что царь не голый.

Однако для Ирины я раздвинула ширму, сделала ей укромный уголок в покоях. Горничная принесла синее платье, и мы с нею вдвоем помогли Ирине облачиться. Закончив, мы убрали ширму. Царь наконец сподобился одеться. На нем был алый бархатный плащ, красный камзол с серебряной вышивкой; слуги обували его в нарядные туфли, расшитые вдоль швов сверкающими рубинами. Царь повернулся, неодобрительно оглядел Ирину и приказал:

— Все вон.

И мне пришлось уйти. Я оглянулась на нее у самых дверей, однако напуганной она мне не показалась. Она уверенно смотрела в глаза своему мужу — моя тихая, холодная девочка с бесстрастным лицом.

Немного погодя царь с царицей вышли. И платье совсем изменилось. Оно стало просторнее, будто бы скроено пошире, и синий цвет перетекал от глубокого оттенка у талии к бледно-серому на подоле, а из-под него топорщились пышные нижние юбки, и по каждому подолу вилась серебряная вышивка с рубинами, которые подмигивали мне, словно намекая: нас-то не ты пришила! В руках Ирина держала свой ларец. Длинные рукава сделались газовыми, как летняя вуаль, и вдоль витиеватых узоров, что испещряли рукава, тоже рассыпались алые камешки. Точно капли крови, брызнувшей с алого царского плаща. Платье это шилось так же, как вышивалась скатерть — тяжким трудом да моими хворями. Я-то знала, сколько вложила и того и другого. И знала, чего стоит то платье, в которое царь облачил Ирину. И лучше бы мне не знать, чем за этот наряд будет уплачено.