Панов Мандельштам приближался к нам. Но мне танцевать вовсе не хотелось. Мне хотелось забиться под стол и чтоб меня никто не видел. Но панова Мандельштам нас просила. Она хотела, чтобы мы тоже водили эти хороводы, а я боялся и не хотел. Однако Ванда встала и пошла танцевать, но нельзя же, чтобы она танцевала одна, поэтому, когда панов Мандельштам протянул руку, я за нее ухватился и дал руку Сергею, и мы с ним тоже пустились в пляс.

Теперь в доме все танцевали, кроме Зимояра и Мирьем. Но хоровод кружился, и панова Мандельштам протянула руку Мирьем. Это она, по-моему, зря, ни к чему нам танцевать бок о бок с Зимояром и его королевой, пусть даже она дочка пановы Мандельштам. Но та протянула руку, и Мирьем за нее ухватилась и позволила втащить себя в круг. А король Зимояров все держал ее за руку. Поэтому он волей-неволей тоже поднялся и встал в круг.

И когда Зимояр начал танцевать, случилось что-то чудное. У нас прежде было два хоровода, но почему-то вдруг сделался один, и там кружились все мы, и я держал за руку Ванду, хоть я и не отпускал панова Мандельштама. Мы кружились, и старики, что прежде не танцевали, тоже вдруг оказались рядом со всеми, и совсем малышня, хоть ей и росту не хватало дотянуться до рук взрослых.

Раньше мы все жались и толкались, а теперь стало просторно. Мы танцевали не в доме. Над головой у нас был вовсе не потолок. Мы очутились снаружи, а вокруг нас высились белые деревья, как матушкино дерево, а вместо потолка над нами нависал огромный серый небесный свод, и непонятно было: день сейчас или ночь. Я так растанцевался, что даже забыл бояться и мерзнуть. Я не знал, как надо танцевать, и петь не умел, но это почему-то сделалось не важно, ведь все вокруг мне помогали, тянули меня куда надо. Важно было только то, что мы решились встать в этот круг.

Жених с невестой все сидели на своих стульях посреди хоровода. Они крепко-крепко держались за руки. Мы протанцевали к ним, а потом обратно, и несколько мужчин вышли из круга, но танцевать не перестали. Они вступили в середину, нагнулись, взяли стулья прямо с невестой и женихом и подняли их. И пошли с этими стульями по кругу, то поднимая их, то опуская. И все это с песней. Это была громкая песня, большая, больше, чем Зимояров стук в дверь. Такая большая, что меня она всего пронизывала, но это меня нисколько не пугало, не как тот прежний шум и гам. Мне, наоборот, даже нравилось, что песня у меня внутри. Будто мое сердце билось в такт с нею, и у меня дыхание перехватывало, но мне было так хорошо. Все вокруг танцевало с нами. И деревья тоже, их ветви качались, а листья словно подпевали нам.