Потому, когда царица спросила меня насчет благодарности, я не знала, что сказать. Я ведь не для нее старалась. Я ее и знать не знала. Хоть она и царица, я не ведала даже, как ее звать. Как-то раз, когда мне было десять, к нам пришел сосед и рассказал, что царь умер. Я спросила, что это значит, и мне объяснили: у нас будет новый царь. А я так и не уразумела, что проку в этом царе. А теперь я повидала царя и не очень-то хочу с ним связываться. Пугало огненное, вот он кто. Я чуть было не сказала царице: мол, хотите отблагодарить, так пускай царь этот ваш уберется подобру-поздорову. Но царь уже и сам ушел вместе со стражей, что увела Зимояра.

Зато отец Мирьем услышал, как она спросила, и догадался, что мне трудно ответить. У него был здоровенный синячище на пол-лица, и руки тряслись, все разодранные там, где он вместе со мной держал цепь. Он сидел с пановой Мандельштам, и они оба обнимали Мирьем, целовали ее в макушку, гладили по лицу, точно она им была дороже серебряных копеек, дороже золота, дороже всего на свете. Но когда панов Мандельштам заметил, что я молчу, он поцеловал Мирьем в лоб, поднялся, прихромал к царице и говорит ей: «Эта храбрая девушка и ее братья пришли с нами в город потому, что дома попали в беду». А мне он положил руку на плечо и шепнул: «Иди, Ванда, посиди отдохни, я сам все расскажу».

Я пошла и села рядом с Сергеем и Стефаном, обняла их, и они меня обняли. Мы сидели далеко и не слышали панова Мандельштама: очень уж он тихо говорил. Но он побеседовал немного с царицей, а после приковылял к нам и пообещал, что все будет хорошо. И мы ему сразу поверили. А царица уже направилась прочь. Она прошла через большие двери на двор, где ее дожидались еще стражники. Двое стражников вошли в дом, взялись за створки и затворили дверь с той стороны. И мы остались в доме без них.

В комнате все было вверх дном. На столах возле стен еще осталась еда; она начинала тухнуть, и мухи уже вовсю над ней гудели. Повсюду валялись опрокинутые стулья; из камина тянулась цепочка черных горелых следов, какие оставляет на снегу сапог. Большущая золотая корона, которую носила Мирьем, так и лежала возле огня: ее всю скособочило, и она слегка подплавилась. Такую на голову уже не наденешь. Но это-то как раз пустяки. Мы посмотрели на семью Мирьем, а они посмотрели на нас, и мы все встали. А панов Мандельштам положил руку на плечо Сергею, а я положила руку на плечо панове Мандельштам, и мы стояли в кругу. Мы были одна семья, и мы прогнали волка. Мы снова его прогнали.

Потом мы пошли наверх и улеглись спать. Прибирать в разгромленной комнате мы не стали. Я спала долго-долго в этой красивой тихой комнате под самой крышей, а когда я проснулась, оказалось, что настала весна, и весна была везде: в городе и внутри меня тоже. Хоть у меня и жгло пораненные руки, я чувствовала себя такой сильной, что ничуточки не тревожилась за нас. Я поцеловала Сергея и Стефана и побежала вниз помогать женщинам. Меня больше не пугало, что я не всегда их понимаю. Когда кто-то из них произносил непонятные слова, я просто улыбалась, и женщина тоже улыбалась и со смехом махала рукой: «Ой, я забыла!» И повторяла мне то же самое, только знакомыми словами.