Но сейчас нас никто не излупит — мы можем вволю рубить деревья, потому что нам царь разрешил. Он написал, что это все будет наше. Он написал: вся земля, сколько осилите, вся ваша. Мы можем разводить коз и кур и сажать рожь. А дом нам и строить не придется. У нас ведь уже есть наша хижинка, которая спасла нас, а при ней и огород, и навес, а мы можем вспахать рядом поле. В письме сказано, что нам все это дозволено, там же никто не живет. И я подумала, что мы вернемся туда, в тот домик, и пообещаем, что станем заботиться о нем, и еще пообещаем, что если тот, кто прежде там жил, вдруг задумает вернуться, мы ему уступим лучшую постель и накормим досыта, и пусть он остается с нами сколько пожелает.

А еще я подумала, что пусть в наш домик приходят все, кто попал в беду или проголодался, — и мы их тоже пустим к себе. И мы всегда им будем рады, и у нас на столе всегда будет для них еда. Как у пановы Мандельштам. Потому что в письме так и говорилось. Мы можем устроить себе дом как у нее, где всякий голодный найдет пищу.

Я понесла письмо наверх показать Сергею со Стефаном. Сергей помогал с лошадьми, и Стефан тоже помогал немножко, хотя народ по-прежнему здорово шумел, но потом он ушел наверх. Стефану все еще было страшно, и Сергей поднялся вместе с ним. И я тоже поднялась, вошла в нашу комнату и показала им письмо. Они не знали, как читать буквы, но они поглядели на большую красную печать, потрогали тяжелый мягкий пергамент, а я старательно прочла им вслух, что там говорилось. И спросила, хотят ли они того же, чего и я. Я спросила, хочется ли им отправиться в лесную хижинку, и вспахать там поле, и чтобы к нам приходили те, кто попал в беду. Я не сказала «Мы так и сделаем». Самой-то мне до смерти хотелось так и сделать. Но я спросила братьев, хотят ли они того же самого.

Сергей осторожно взял письмо в руки. Я ему отдала. Он легонько погладил пальцем одну из букв, точно опасаясь: а вдруг исчезнет?

— Да, — совсем тихо ответил он. — Да.

А Стефан спросил:

— А можно мы их попросим жить с нами? — Это он о Мандельштамах спрашивал. — Можно мы попросим? И тогда я посажу орех, и матушка будет там с нами. Мы все будем вместе, и это будет самое лучшее на свете.

Когда он это сказал, я расплакалась, потому что и правда, это и будет самое лучшее на свете; это было бы так хорошо, что даже не верится. Сергей положил мне руку на плечо и сказал Стефану:

— Да. Мы попросим их жить с нами.

И я вытерла слезы со щек, аккуратно, чтобы не закапать письмо.

* * *

Из дедушкиного кабинета я направилась в родительскую спальню. Отец с матерью сидели вдвоем у камина, и Ванда с братьями спустились к ним: Ванда принесла царское письмо и вручила моему отцу, а тот с удивлением его рассматривал.