Я потерлась щекой о мех Дымки, согрелась. Демонстративно-возмущённо сморщила нос, – и мы дружно зашипели на глупого выползка! В имении Дымка только и ел, что пыльцу цветков и еще немножко – мед, предпочитая свежий липовый. Я рассказала и велела извиниться. Яков сделал это серьёзно, без фальши.

– Сам ты дэв! У тебя сны красивые, но жутко страшные, – я вернулась к важному, пока ночь и Якову не видно, что я малиновая до самой шеи. – Яков, я вросла в твои сны, и они стали немножко мои. Не сердись, а? Мне не проще, чем тебе, я тоже голая. Я тебе то ли чужой человек, то ли близнец сросшийся. Я пьяная от всего этого, вот… Мне трудно, я убежать хочу, но терплю. Я веду себя как… как не я. Но пока хватает слов и безумия, чтобы эти слова выговаривать, я не молчу. Поверь, ты – дэв. Даже если я придумала тебя такого, как придумала Дымку. Ты – дэв, одних спасаешь, а других готов обглодать. Заранее не понять, как поступишь. Но я верю, что меня ты спасешь. Я очень сильно в тебя верю.

– Мы делим сны мальчишки, мертвого три с лишним века. Это не повод верить в меня нынешнего. Фанатик Локки желал вытрясти золото из змея-полоза и накормить всех детей на белом свете, – Яков отвернулся. – Несбыточные бредни… Может, нет конца моему пути по испытательному полю из-за глупой цели? Ложная она. Детская.

Яков ссутулился, отвернулся. Пришлось оббежать его, чтобы снова заглянуть в лицо. В ночи я не вижу самого лица и пользуюсь вторым зрением, с выползком это совсем просто: я вижу душу во взгляде. Мурашки по коже! Не могу врать. Не могу умалчивать. Ему больно, а я говорю, хотя мне тоже больно выталкивать слова, не отводя взгляда.

– Детские цели – самые настоящие. Яков, – цепляюсь за его руку. Опять. Как же хорошо, что ночь! Слезы текут, но я не всхлипываю и могу ровно выговаривать слова… – Яков. В снах у Локки я видела большое сердце, не засушенное рассудком, не стиснутое рамками правил и опыта. Я думала: люди начинают стареть, поверив в рамки, рассудок и смерть. Вася-художник не состарится душой, и его картины смогут долго-долго менять людей. Даже после того, как он шагнет за порог.

– Я верю в рамки и рассудок. Меня научили. Почему я все еще здесь?

– Не лги себе, ты бродяга-котенок. Иначе в нашу первую встречу снял бы кошель с трупа, забрал телегу и лошадь. Никакой возни с шалашом от дождя, и не надо думать, промолчит ли свидетель. Яков, я все помню. Ты прикинулся котенком, я пожалела тебя. Так это выглядело. Но теперь я знаю больше и вижу иначе: это ты пожалел меня, хотя ты очень опытный и хитрый дэв.