Прежде чем переходить ручей, убедитесь, что враг действительно бросил в бой все силы, а тем временем озаботьтесь не уступить позицию на фланге. Мы с моими людьми делаем все возможное. Не подвести их – мой прямой офицерский долг. Генерал Миттерик, Вторая дивизия.
Он размашисто подошел к выходу из шатра, по пути грубо толкнув Фелнигга плечом.
– Где, черт возьми, тот паренек из полка Валлимира? – проревел он в зыбкую завесу дождя. – Как там его… Леперлиспер?
– Ледерлинген, господин!
Оттуда сделал шаг вперед бледный молодой человек, неуверенно отсалютовал и еще менее уверенно закончил фразу:
– В смысле генерал Миттерик, господин.
Вообще-то Миттерик вряд ли доверил бы этому заморышу нести к ручью даже свой ночной горшок, не говоря о жизненно важном приказании, но ведь сказал же однажды Бьяловельд: «В бою зачастую приходится брать на вооружение даже самые противоположные обстоятельства».
– Сию минуту доставить полковнику Валлимиру этот вот приказ. Он от самого лорд-маршала, ты улавливаешь суть? Наивысшей важности.
И Миттерик вдавил сложенный, уже слегка измятый и замаранный кляксами лист в нетвердую ладонь юноши. Ледерлинген стоял, пуча глаза на рескрипт.
– Ну? – бросил генерал.
– Э-э… – Юнец снова невнятно отсалютовал. – Да, господин…
– Ну так двигай! – рявкнул Миттерик ему в лицо. – Пошел!
Ледерлинген попятился, все так же несуразно держась навытяжку, пока не поскользнулся на истоптанной грязи, и заспешил к лошади. Когда он влезал в промокшее седло, из генеральского шатра появился тощий офицер без подбородка, в накрахмаленном до скрипа мундире, и начал шипеть генералу что-то неразборчивое, а на них обоих взирало собрание офицеров и караульных, среди которых был крупный человек с грустными глазами, из-за широченной мощной шеи казалось, голова у него росла сразу из плеч. Этот человек показался Ледерлингену смутно знакомым, но вспоминать у юноши не было времени – его ждало наисрочнейшее задание. К вздорной сцене меж двумя самыми высокопоставленными армейскими чинами, которые желчно препирались между собой, он повернулся спиной и во весь опор поскакал на запад. Сказать, что он жалел об отъезде, было никак нельзя. Штаб на поверку оказался местом еще более пугающим и сумбурным, чем передовая.