Потянувшись обеими руками, чтобы подхватить их, Резчик осел на землю, поскольку вся жизнь вдруг ушла из его ног. Он уставился на дрожащую груду плоти в своих руках, не поверил своим глазам, а потом упал на бок, скорчился, сжался вокруг ужасной, чудовищной раны.

Он ничего не слышал. Только собственное дыхание и гул мух, которые теперь приблизились, словно с самого начала знали, чтó произойдёт.

Нападавший восстал из самой пыли справа от Серожаба. Мучительная боль, когда огромный кремнёвый клинок рассёк переднюю лапу демона, начисто отрубил её, отворив путь потоку зелёной крови. Второй удар отсёк заднюю лапу с той же стороны, и демон рухнул, беспомощно молотя по воздуху оставшимися конечностями.

На миг перед глазами демона возникла картина – зернистая от тучи мух и рокочущей боли. Приземистая, звероподобная, облачённая в меха фигура, от которой осталась лишь кожа да кости, спокойно перешагнула заднюю ногу Серожаба, которая валялась в пяти шагах позади и подёргивалась сама собой. Перешагнула и скрылась в чёрной туче.

Печаль. Не могу больше прыгать.

В тот миг, когда он спрыгнул с коня, два кремнёвых меча перехватили его полёт, один рассёк кость и мышцы, отрубив руку, другой насквозь пробил грудь. В горле Геборика вскипело животное рычание, он вывернулся в воздухе, отчаянно пытаясь освободиться от пронзившего тело оружия. Но клинок последовал за ним, ринулся ниже, ломая рёбра, разрывая лёгкое, затем печень, и наконец вырвался наружу вместе с обломками костей, кусками мяса и фонтаном крови.

Рот Дестрианта наполнился горячей жидкостью, которая плеснула наружу, когда он ударился о землю, перекатился, а затем остановился.

Оба т'лан имасса подошли к тому месту, где он растянулся в пыли, с липкими от крови каменными мечами в руках.

Геборик посмотрел в их пустые, безжизненные глаза, увидел, как оборванные, иссохшие воины колют его, так что зазубренные острия вонзаются в тело снова и снова. Он видел, как одно из лезвий устремилось к лицо, а потом вспороло шею…

Голоса, мольбы, далёкий хор отчаяния и горя – он уже не мог их коснуться – потерянные души в своей нефритовой темнице отдалялись, слабели… Я ведь вам говорил, не смотрите на меня, несчастные создания. Теперь видите, как легко оказалось вас подвести?

Я слышал мёртвых, но не мог служить им. Я жил, но ничего не создал.

Теперь он явственно вспомнил – в один ужасный миг, который, казалось, тянулся бесконечно, безвременно, – тысячи картин: столько бессмысленных действий, пустых деяний, столько лиц – тех, для кого он ничего не сделал. Боден, Кальп, Фелисин Паран, Л'орик, Скиллара… Бродил без пути в этой чужой земле, в этой усталой пустыне, где прах умерших садов клубится в жестоком, раскалённом солнцем воздухе… Лучше бы он умер там, в отатараловых копях, в Черепке. Тогда не было бы предательств. Фэнер бы восседал на своём престоле. Отчаяние душ в огромных нефритовых узилищах, что вертятся в пустоте Бездны, это ужасное отчаяние – оно осталось бы неуслышанным, неузнанным, незримым, а значит, не было бы и лживого обещания спасения.