Месяц, будто всплывший из трясины, тускло загорелся у горизонта. Остановившийся воздух отсыревал: шишки репейника, растущего на краю оврага, мимо которого рысцою шла волчица, – расправляли свои колючки, нахально хватая за шерсть. На пути встречалась лебеда: подушки волчьих лап ощущали появившуюся влагу в травах – на обратной стороне листа. Недалеко от логова торчали одуванчики на взгорье – с утра не раскрывались, предвещая дождь… Всё это и другое, известное лишь зверю, подтверждало близость непогоды и заставляло нервничать, спешить. Если гроза обрушится на землю – исчезнут следы человека…

Волчица-мать вошла в сухие заросли болотных камышей. В зубах у нее вертыхался покорный волчонок, сучил короткими кривыми лапами, таращился на месяц и помалкивал: стоило чуть заскулить – зубы матери больно впивались в загривок щенка и доставали почти до косточки: «Молчи! Никто не должен слышать о нашем переселении!»

Матерый сидел у покидаемого логова, угрюмо караулил оставшихся детенышей.

Двоих последних утащили вместе, шагая друг за другом в темноту и сырь полночного болота. Месяц выплыл уже почти на середину черно-синего неба, разгорелся в полную силу. Белым заячьим пухом среди кустов лежали полосы мерцающего света. Волчьи тени сделались огромными, горбатыми – занимали много места на земле.

Идущая гроза давала знать себя отдаленным гулом, отзывающимся в настороженных ногах зверей. Далёкие бледно-синие молнии за болотом всполохами били по глазам.

12

Волчье сердце клокотало кровью; горячо разбухло в горле, не давало дышать на бегу… Растягивая жилы и посвистывая взмокшим носом, волчица вдруг теряла нитку стынущего следа – теряла надежду; плаксиво скулила, кружа, и опять натыкалась на оттиски подкованных, ржавым железом и резиной пахнущих сапог. Рычала радостно, нетерпеливо и, предвкушая скорую встречу, наполнялась новою энергией.

Клубок следов распутался.

Волчица вышла на сухую гриву – к избушке.

Над головой горел зернистый Космос. Ночь прохладна, тиха и таинственна. Волчьими зрачками пульсировали в небе две знакомых зеленоватых звезды, и ослепительным волчьим оскалом сиял полумесяц в туманной дали – между деревьями сухого пригорка. Свет полумесяца метелью запорошил трясину, кусты, поляны и прогнувшуюся крышу ветхого строения.

Постепенно туман «завязывался» в капельки росы. Заблестели, намокая, ветки, травы… На лоб и нос волчицы, крадущейся к избушке, то и дело капало. Она облизывалась и, прижимая уши, осторожно отряхивала голову. Впереди – чье-то гнездо приютилось во мхах. Волчья скрадка не слышна, нежна. И птица не учуяла опасности. Лишь в последний миг взлететь хотела, пискнув. Но реакция была молниеносной – сильная лапа накрыла гнездо; и ощутила тёплое биение между когтей, куда стекала птичья кровь, будоража обостренный нюх. Голодный зверь помедлил несколько секунд и сломал в себе соблазн сожрать пичугу; навалившись на неё всею тяжестью и подождав, когда биение затихнет, волчица переступила гнездо и оглянулась, глотая слюну.