– Это – Меч Силы. Говорят, кто завладеет им, тот станет единственным – истинным – королем. Мой народ выковал его в те времена, когда мир был еще молод. И если король Утер полагает, что достоин владеть им, – пусть докажет это. Пусть встанет на защиту фейри, как он защищает людей.

– Боюсь, я не вправе предлагать ничего большего, миледи, – сир Берик развел руками. – Есть ли что-то, что вы хотели бы передать Его Величеству?

Нимуэ откинулась на спинку трона, совершенно обессиленная.

– Передай, что у него еще есть время стать королем, достойным своего народа.

– Хорошо, миледи, – Берик развернулся, собираясь уйти, но замялся у дверей. – Просто для ясности: если бы король Утер гарантировал защиту вашего народа от Церкви, вы бы сдались и отдали меч?

Моргана в панике посмотрела на Нимуэ.

– Не отвечай! – Мерлин резко шагнул вперед.

– Да.

Пятьдесят один

Пятьдесят один

Гавейн был вынужден дышать неглубоко: задерживая дыхание, он, казалось, мог уйти от жгучей боли. Руки онемели и были связаны за спинкой стула, а лодыжки привязаны к деревянным ножкам. Его раздели до исподнего, чтобы освободить большую площадь тела для применения пыточных инструментов. Слепой паладин лишил его левого глаза, а кожа, казалось, намертво прилипла к телу. Здоровым глазом Гавейн старался не смотреть на обожженную плоть. Он вздрогнул, услышав какое-то движение у входа в палатку: Гавейн боялся возвращения слепого с кожаным свертком, полным пыточных инструментов. Однако вместо паладина Гавейн увидел темного ангела. «Нет, это вовсе не ангел», – осознал он спустя мгновение.

Плачущий Монах.

– Не бойся, Пепельный, я не кусаюсь, – распухшими губами выговорил Гавейн. Монах вошел, но держался у стены.

Гавейна накрыла очередная волна боли. Склонив голову, он испустил долгий стон, тяжело и часто дыша. Монах натянул капюшон поглубже, окидывая пыточный шатер своим пронзительным взглядом. Когда боль вновь стала терпимой и Гавейн обрел способность дышать, он повернул голову в сторону Плачущего Монаха.

– Пришел полюбоваться, как я подыхаю?

– Почему ты промолчал? – спросил монах.

– Когда?

От боли Гавейн едва мог думать.

– Тогда, в палатке. Когда я привез тебя. Ты мог… – монах запнулся, – рассказать им обо мне. Почему не стал?

– Потому что все фейри – братья, – Гавейн попытался усмехнуться. – Даже те, кто потерян.