– Расскажи-ка мне про этого человека. Какого цвета у него одежда?

– Ч-черная. Нет, синяя. Темно-синяя, у него и пальцы синие. Нет, синие у ногтей, словно он красит много тканей.

– Ты уверен, что не черная?

– Синяя была. Боги свидетели – синяя.

– И что было дальше, Экоййе?

– Они сказали, люди придут.

– Раньше ты говорил «он».

– Он!

– Как бы он узнал?

– Мне надо было вернуться к себе в комнату и выпустить голубя в окно.

– У этой истории каждый миг отрастает все больше ног и крыльев. Что еще?

– Больше ничего. Я что, лазутчик? Послушай, клянусь…

– Богами, я знаю. Только я, Экоййе, в богов не верю.

– Это не для того, чтоб тебя убить.

– Слышь, Экоййе. Не то чтобы ты врешь, ты просто правды не знаешь. Там яду хватило бы девять буффало прикончить.

– Смилуйся, – взмолился он. Теперь он уже хныкал.

Он взмок от пота, делался скользким в моей хватке.

– Я в смятении, Экоййе. Позволь, я перескажу эту историю так, чтоб в ней смысла прибавилось – для меня и, наверное, для тебя. Невзирая на то что Басу Фумангуру три года как умер, какой-то человек в синей одежде, которая скрывала его лицо, обратился к тебе чуть больше, чем луну назад. И сказал: если кто заговорит о Басу Фумангуру, человеке, о ком тебе незачем знать, прими это противоядие, а потом дунь ему в лицо эту тушь для ресниц, пропитанную ядом, и убей его, после чего извести меня, чтоб я тело забрал. Или не убивай его, просто погрузи в сон, поскольку мы сможем забрать его, как это за деньги мусорщики делают. Это все?

Он кивал – после каждой фразы.

– Одно из двух, Экоййе. Либо тебе не полагалось убивать меня, а всего лишь оставить меня беспомощным, с тем, чтобы они сами выжали из меня факты. Или тебе полагалось убить меня, но перед этим хорошенько расспросить.