Слезы Кэроу не достигли моря, ими оросят финиковые пальмы в каком-нибудь оазисе. Они станут плодами, их съедят и, может быть, снова выплачут.

«Вот вокруг чего вращается мир.

Ничто не уходит в никуда. Даже слезы.

А как же надежда?»

Кэроу, как могла, отмылась — в холодной речной воде, без мыла. Она стояла в ледяном потоке, пока не перестала чувствовать ног. Содранная кожа саднила, но была чистой. Не осталось ни пятнышка крови — ни ее, ни Тьяго, ни…

Послышался новый звук. Шум крыльев. Совсем близко.

Кэроу отшатнулась от воспоминания.

Думай о другом.

О своей боли? Подойдет. О какой именно? Болело везде, но Кэроу была знатоком, способным различить малейшие оттенки. Каждая царапина, каждая ссадина воспринимались отдельно, как звезды в созвездии. Как же называется ее созвездие? Жертва?

Она и впрямь была похожа на жертву: испуганная, избитая. Правая щека, разодранная о щебень, вся распухла. Губа рассечена. На ладонях мозоли. Лопата. Не думай. Мочка. Кэроу решила сосредоточиться на этой боли, тут хотя бы можно что-то исправить. Но у нее сейчас не было сил заживить разрыв. Мысль о зажимах казалась невыносимой. На Кэроу живого места не осталось: везде болело, саднило, резало и кричало.

«У тебя получаются красивые синяки», — как-то похвалил ее Тьяго. «А у тебя нет», — подумала Кэроу, глядя на следы его пальцев на своих изувеченных руках. Синяки выдавали то, что произошло.

Точнее — то, что он хотел с ней сделать.