Одну мысль тут же сбила другая: как много брат Хуго узнал в ордене! Он ведь рассказывал ему про другие страны – и туманный Иофат, и солнечный Савайар, и даже загадочный Хал-Азар, в пустынях которого меченые рыцари-башильеры бились за Кел-Гразиф. Если бы Чеслав только нашёл способ обмануть чёрное железо – но разве такой есть?..

Брат Хуго вежливо откашлялся.

Чеслав перевернулся на спину. Посмотрел на него с немым вопросом.

– Я не настаиваю, – вновь повторил брат Хуго и почесал затылок. – Но вдруг мои слова… э-э… как это у вас? Настроят на нужный лад.

Он сидел, поджав под себя короткие ноги, и на его бёдрах лежала книжица.

Чеслав приподнялся на локте.

– Что случилось?

Брат Хуго погладил обложку и объяснил, что юноши из стран, считающихся в Иофате недостаточно манитскими – а таковыми были и Вольные господарства, – по традиции, брали себе новые имена и отрекались от прежних, языческих, когда вступали в орден.

Брови Чеслава поползли вверх.

– Я никуда не вступаю.

– Не вступаешь, – легко согласился брат Хуго. – Пока. Но это так… для размышления… вдруг понравится…

Чеслав со смешком лёг на плащ, а брат Хуго стал зачитывать имена:

– Абовальд, Дратовех, Гунтехрамн…

Чеслав фыркнул.

– Точно нет.

– Алломунд, Хаглиберт, Суннезел…

– Брат Хуго. – Чеслав опять устроился на боку, глядя на костёр. – Такими именами ты меня не вдохновишь. Я их даже не выговорю. – (Особенно сейчас, пока речь ещё не восстановилась – да и как знать, восстановится ли до конца?) – Я господарец из глуши. Что с меня взять?

– Подожди. – Брат Хуго послюнявил палец и деловито перевернул страницу. – Дальше будет лучше. Хильперик, Беромод…

Умиротворённо трещал костёр. Брат Хуго суетливо зачитывал имена, иногда вставляя свои фразы вроде: «Знал одного Ансеберта, славный был малый», и Чеслав начал проваливаться в сон.

Так он и лежал в полудрёме – ещё не зная, сколько ему придётся пережить и как обманет чёрное железо (да и обманет ли?). И сколько хитростей он придумает, пока в раскалённых песках Хал-Азара не узнает о чародеях-дахмарзу. Тогда-то он и отрежет от своей души – и без того перелатанной Нимхе – ещё один лоскут. Крохотный, но на этот раз – с колдовским умением. И он заключит его в иглу, уже пригодную для таких тонких чар, и будет освобождать его лишь для того, чтобы сплести колдовство, и затем пленять заново, как джинна – в лампу. Только до этого ему ещё долгие годы. И жар, и боль, и пыль на страницах библиотечных книг, и паруса, надувающиеся на ветру, воск и ладан, башильерские клятвы.