- Не моя магия, - отвечаю я столь же тихо. - Работает лучше всего на закате или рассвете. В полутьме. Если не выгадаешь время, лучше выйти в поле ночью, туда, где тихо и мало людей. Как здесь.

- Чтобы сделать что?

Я открываю ладони, будто извиняясь за нелепость следующих слов. - Когда говоришь с лошадью из ведьмина табуна, она может тебя слышать.

- Ведьмин табун? - Она озирается с преувеличенным удивлением. - Табун из одного? Через которого ты сможешь говорить с женщиной, которую не встретишь еще полвека?

- Сложное дело.

- Уж точно. И долго ли нам ждать, пока ты решишь, что она не придет?

- Нам не придется ждать. Если она идет, то...

Черный мерин поднимает голову и тихо ржет. Где-то в беззвездной тьме откликаются лошади.

- Вот, я говорил.

Едва верхний краешек луны выползает над восточными пиками, он выходит из мрака, будто сделан из ночи. Конь огромный, могучий, в темноте я даже не могу определить масть. Он идет медленно, спокойно, копыта лишь изредка бряцают о камни. Она - еще одна очерченная луной тень, абрис, лицо невидимо в нимбе волос.

Кроме ведовского глаза. Ведовской глаз блестит, будто ледяной кинжал.

- Вижу, я опять тебя недооценила. - Ангвасса встает и поворачивается к ней. - Привет тебе, добрая...

- Ангвасса. Не надо.

Она замолкает и хмурится мне.

Я киваю на мерина. - Сначала дело.

- Но...

- Представления не обязательны. Просто жди.

Могучий конь останавливается у ручья, она спрыгивает. Входит в воду и стоит посредине. Стоит, глядя на мерина. Тот фыркает и мотает головой. Прядает влево, и вправо, делает несколько шагов назад, снова мотает головой и ржет.

Она стоит.

Он начинает двигаться вперед, почти боком, все смелее, он почти пляшет, неловко и скованно - словно старый дед решил поучить танцам внуков - и шея его эдак выгибается дугой и он два раза встает на дыбы, будто сердитый молодой жеребец, и топочет копытами.