«Мы так не договаривались, – похолодела Фог. – Ведь я должна была вызвать на бой киморта… как же всё так обернулось?»

Шепотки и пересуды как обрезало.

Лорга будто бы подспудно ожидал этих слов, потому что сперва напрягся, чуть ссутулил плечи, а потом снова распрямился и спросил:

– И кому же?

Эсхейд заговорила не сразу; взгляд у неё стал задумчивым, точно направленным внутрь, вглубь себя – или в давние времена.

– Двадцать лет тому назад ты позвал меня погостить, – сказала она наконец. – Позвал вместе с супругом – и с дочерью, которую-де хотел познакомить с младшим своим сыном. Мы гостили два дня; на третий ты позвал меня по-дружески посостязаться в бою на мечах. Дочь моя, Иллейд, осталась с другими детьми… Меня не было всего лишь час. Когда же я вернулась, то не могла отыскать свою девочку нигде, и даже киморты не сумели выйти на её след. Как безумная, я металась по городу; ты же убеждал меня, что Иллейд, верно, решила пошутить и вскоре вернётся…

Она замолчала, чтобы перевести дыхание, а лорга, нисколько не меняясь в лице, произнёс:

– Я помню это. Однако же это было слишком давно, чтобы созывать совет… если только один из присутствующих здесь не повинен в похищении твоей дочери.

– Как знать, – вскинула Эсхейд подбородок; на виске у неё забилась жилка, часто-часто. – В то время в Ульменгарме появилась женщина-киморт родом с востока, облачённая в пурпурные и золотые одежды. Странную торговлю она вела… Платила по десятку морт-мечей за киморта-ребёнка, по полдесятка – за мёртвого эстру, – возвысила голос наместница, чтобы перекрыть вновь поднявшийся шум: редко за каким столом воевода мог удержаться оттого, чтоб не шепнуть словечко-другое соседу. – И вот что интересно… Был человек, который видел, как эта женщина выходила из твоих покоев. Моя Иллейд исчезла на исходе лета; а в самом начале осени ты вооружил свою первую дружину морт-мечами. Да, ты прав: я нашла человека, который повинен в похищении моей дочери, и собираюсь вызвать его на бой. Примешь ли ты мой вызов, а, лорга? – Она уже почти кричала, и голос её гремел под сводами, как гроза. – Детоубийца, работорговец и предатель своего народа… своего собственного рода предатель!

Отчего-то Фог стало вдруг очень страшно, и она отступила невольно на полшага, а язык у неё словно бы примёрз к нёбу. Кто-то продолжал шептаться, кто-то онемел, подобно ей; иные факелы горели ровно и ярко, а у других пламя дрожало и изгибалось…

– В тебе говорит горе, – ответил лорга неожиданно спокойно, и лицо у него смягчилось, посветлело. – Я ведь с малых лет знаю тебя, Эсхейд; хоть по крови ты мне и тётка, а всё же я старше и помню тебя ребёнком; помню и невестой, помню и матерью. Я не отказываюсь от поединка, но всё же прошу подумать… Да и разве есть доказательства сказанному?