Спрашивать о чём-то ещё расхотелось; да и не осталось времени, ибо дорога раздалась вширь, сделалась чище, а затем впереди показались наконец высокие стены и башни Ульменгарма. Над ними вился, растекался по небу сизый дым; кружили птичьи стаи; слышался далёкий мерный звон, точно кузнец проходился молотом по заготовке… Вот только что-то ощущалось неправильным, жутковатым.

– Нет людей, – произнёс вдруг Сидше. – Дорога совсем пуста.

«А и впрямь».

Тракт, который всегда близ города был переполнен караванами с юга и востока, странниками, искателями лучшей доли, путешественниками, купцами и попрошайками, нынче пустовал. У главных ворот стояла, ожидая, пока стража соизволит дать добро, только одна повозка: старик правил бочкообразным серым гурном, а старуха сидела среди кувшинов, придерживая их обеими руками. Груз досматривал молодой долговязый дружинник, а ещё двое балагурили чуть поодаль.

– Все при морт-мечах, – тихо заметила Эсхейд. – И в башнях полно стражи, считай, по дюжине стреломётов глядят с каждой стороны… Эй, трубач! Начинай трубить, – приказала она, возвысив голос. – Развернуть знамёна! Держать строй! Едет наместница севера!

Фогарта не видела стреломётчиков, но всё равно сгустила морт, готовясь в худшем случае отразить выстрел, но обошлось. Ворота они миновали беспрепятственно; тот сонный молодой дружинник так и остался стоять около телеги торговцев, а откуда ни возьмись выскочил седоусый командир – и с ним ещё двое мечников. Эсхейд он знал в лицо, а потому лично поприветствовал и с почётом пропустил.

– Нас будто бы ждали, – еле слышно выдохнула она. – Плохо… Но деваться-то некуда. Эй! Вперёд! К замку!

По улицам они проехали без спешки, но с шумом – юный трубач расстарался, надувая щёки, дружинники колотили мечами в щиты, а знамёна стелились по ветру. Изнутри город не выглядел вымершим, как округа, но людей на площадях встречалось меньше, и всё дышало тревогой: не видать было ни ярмарок, ни балаганов, многие лавки закрылись и забрали окна ставнями, а у исполинской статуи Брайны, где бродячие сказители прежде состязались за право исполнить «правдивую песню», едва заметно пахло горелым и на постаменте виднелось чёрное пятно.

– Говорят, глашатай от лорги пришёл и зачитал со свитка весть о том, что юг-де взбунтовался и беспутный сын пошёл войной против отца, – опасливым шёпотом сообщил бородатый аптекарь, которого Эсхейд подозвала к себе и задала несколько вопросов. – Вот только до конца он так и не дошёл – на середине речи сгустились тучи да как ударила молния! Глашатай насилу жив остался. Выходит, соврал про бунт-то? – заключил аптекарь, боязливо покосившись на статую Брайны. – Ну да я человек простой, моё дело малое… могу я идти, добрая госпожа?