Штаб с энтузиазмом приступил к работе, хотя снаружи поступали все более тревожные новости. Врачи, психологи, военные, инженеры, специалисты по коммуникациям должны были собираться ежедневно и не имели права выходить на улицу – ни по какой причине. Необходимость столь жестких ограничений диктовалась сложностью ситуации. Аномалия крови стала таким частым явлением, что набрать в команду только генетически здоровых людей было попросту невозможно. В Белом доме поддерживалась оптимальная концентрация кислорода, поэтому наличие предрасположенности к Красной смерти мало кого волновало. Но если бы кто-то из членов кризисного штаба вышел на улицу, никаких гарантий его возвращения не было.

Каждое утро президент Дойл по телевидению оповещал население о предлагаемых экспертами мерах по выходу из кризиса. К счастью, в последнее время на международной арене Америка не имела опасных врагов, поэтому можно было не форсировать события. Главный экономический конкурент, Германия, втянутая в бесконечную войну на Балканах с нацистской империей RACHE, угрозы не представляла. Как и Япония, сама оказавшаяся в западне Красной смерти. За границей даже ходили слухи, что американское правительство намеренно «экспортировало» эпидемию, чтобы не дать врагам воспользоваться слабостью Штатов и нанести им ущерб. Но в такой цинизм все же мало кто верил.

Не теряя способности мыслить здраво, Дойл не спешил немедленно закрывать загрязняющие воздух заводы, как предлагал один демагог из его партии. Вместо этого, по совету приближенных, он приказал переместить предприятия в другие штаты – Монтану, Дакоту, Миннесоту, Вайоминг, Мичиган и Юту, чтобы не останавливать производство и сделать воздух чище в самых густонаселенных районах страны.

Некоторые результаты такое решение действительно принесло – в прибрежных районах эпидемия пошла на спад. Но среди миллионов рабочих, которым пришлось переезжать на новые места, Красная смерть – или, говоря по-научному, серповидноклеточная анемия, – продолжала свирепствовать с небывалой силой. Однако многочисленный средний класс, чьи экономические интересы оказались почти не затронуты, вновь поверил в счастливое будущее. Теперь можно было спокойно решать проблемы по мере их поступления. А Дойл, вполне довольный собой, продолжал руководить страной из своего герметичного убежища. Если верить опросам общественного мнения, его популярность стремительно росла.

Правда, президент столкнулся с еще одной неприятной ситуацией – моральный дух его соратников постепенно угасал. Молодые, энергичные люди с трудом переносили продолжительное, почти тюремное заключение. Чтобы предотвратить кризис, на исходе пятого или шестого месяца изоляции Дойл предложил устроить грандиозный маскарад, который должны будут в прямом эфире показать все телеканалы страны.

Сценографию курировал лично вице-президент – молодой, утонченный южанин, избранный за свой просвещенный консерватизм. Он решил провести праздник не в большой гостиной, а в семи просторных комнатах, где жил президент. Выбрал для каждой из них свою цветовую гамму, интерьер и освещение.

Получилось впечатляюще. Дальнюю комнату на восточной стороне, например, задрапировали бирюзой, которую делал еще насыщеннее рассеянный бирюзовый цвет прожекторов. Во второй комнате гостей встречала пурпурная обивка и пурпурный свет. Третий зал был полностью зеленым, четвертый – оранжевым, пятый – белым, а шестой – фиолетовым.

Из последнего зала, Овального кабинета президента, убрали всю мебель. Стены задрапировали черным бархатом, который широкими складками ниспадал на черный ковер. Для освещения, разумеется, пришлось выбрать какой-то другой цвет. Вице-президент остановился на красном; его блики на стенах напоминали отблески жаровни и придавали помещению сюрреалистический вид, словно у вошедшего вдруг начались галлюцинации.

Здесь эстетическое чувство изменило вице-президенту. Немногие из гостей осмеливались заходить в эту траурную комнату, так остро напоминающую болезнь и смерть, подстерегающие снаружи. Сам Дойл, заглянув туда один раз, тут же с отвращением вышел. Конечно, ни о каких камерах для трансляции здесь не могло быть и речи.

Овальный кабинет вызывал неприятные чувства и по другой причине. Именно там, на верхушке металлического, неправильной формы цилиндра высотой полтора метра стоял главный воздухозаборник, снабжающий помещения кислородом. Устройство глухо, монотонно и противно гудело, а раз в час его железные легкие издавали очень громкий звук, заглушающий музыку и голоса.

В такие моменты собравшиеся не могли не думать о том, какую фальшивую жизнь они ведут здесь благодаря очистителю воздуха; у тех, кто был помоложе, чувства выдавала бледность, а те, кто был постарше и порассудительней, невольно проводили рукой по лбу, отгоняя какую-то смутную тревогу. Но как только шум затихал, замешательство таяло, и все возвращались к музыке и коктейлям, уверенные, что через час, при следующем вздохе прибора, не позволят дать волю сомнениям.

Костюмы сотрудников Дойля и членов их семей, великолепные, изысканные, были вдохновлены Средневековьем. Некоторые нарисовал сам президент, большой любитель исторических хроник. Здесь встречались рыцари в доспехах и со щитами; феодалы в пурпурных одеждах с золотой каймой; крестьяне в грубых холщовых рубахах и соломенных шляпах с широкими полями; ведьмы, на головах которых красовались филины, а на плечах – чучела кошек; кардиналы и епископы; и наконец, инквизиторы в бело-черном доминиканском платье; подрисованные карандашом брови придавали их взгляду пугающую суровость.

Все они бродили из одного зала в другой, и разный свет, перекрашивая лица, придавал картине сказочный эффект. Словно видения из фантастического Средневековья сменяли друг друга в такт пульсирующим аккордам оркестра, исполнявшего старинную музыку. Но потом раздавался оглушительный вздох аппарата, и сны на мгновение замирали, чтобы тут же возобновить свой причудливый танец.

Президент наблюдал за происходящим, крайне довольный собой. Вот, он показывает нации, что не теряет твердости духа даже в разгар самого ужасного кризиса в истории страны. Дойл выслушивал слова благодарности обступивших его помощников с таким видом, словно был отцом-благодетелем, от которого зависела их жизнь. И не сомневался, что миллионы американцев, смотрящих трансляцию в прямом эфире, разделяют это чувство и признательны ему за все, что он для них сделал.

Поэтому Дойл был немного раздражен, когда незадолго до полуночи сотрудник службы охраны прервал столь приятные мысли, сообщив о госте, который просил об аудиенции.

– Кто это?

– Директор разведки G2 из Форт-Майерс. Доктор Ликург Пинкс.

– Хорошо, – вздохнул Дойл. – Впустите. Только при условии, что он тоже в костюме.

– О, еще в каком, – охранник словно предвкушал эффект от появления Пинкса перед публикой.

Дойл отошел в сторону, чтобы уделить внимание иностранному журналисту. Поэтому не видел, как гости, едва заметив новую фигуру в костюме, шарахнулись от входной двери, словно боялись случайно коснуться вошедшего. По залам пролетел шепот, сменившись гулом удивления, неодобрения и, наконец, настоящего отвращения.

Действительно, новый гость – старик с острой бородкой и голубыми фарфоровыми глазами – как будто бросал вызов главному кошмару присутствующих. Он был одет в костюм Красной смерти. Фигуру скрывал пропитанный кровью саван, лицо под капюшоном казалось красноватым, вены – припухшими, готовыми вот-вот лопнуть. Умелый грим под симптомы, хорошо знакомые каждому жителю страны.

Заметив Пинкса, Дойл был настолько потрясен, что его подбородок задрожал от гнева. Он приказал операторам выключить камеры, а потом вдруг охрипшим голосом закричал:

– Как вы смеете? Как вы смеете так непристойно оскорблять нас?

Услышав эти слова, многие бросились в бирюзовую комнату, но при виде страшной маски каждого охватывал такой невыразимый ужас, что никто не осмеливался даже дотронуться до Пинкса. Тот, пройдя в метре от Дойла, вошел в пурпурный зал и направился дальше. Он шагал торопливо, но гордо и торжественно. При его появлении гости, словно охваченные суеверным страхом, боязливо прижимались к стенам.

Придя в себя, Дойл бросился за Пинксом и, миновав шесть комнат, догнал его в Овальном кабинете как раз в тот момент, когда аппарат издал очередной хриплый вздох. Пробило полночь.

Кулак Дойла угодил прямо в челюсть старика, голова откинулась назад. Капюшон упал, и президент увидел, что на Пинксе нет маскарадного костюма. Рубашка была залита кровью. На оголенной шее пульсировал клубок набухших вен, от которых под кожей растекались бурые пятна. Видимо, Пинкс хотел скрыть под саваном ужасные симптомы болезни, но кожа начала кровоточить и пропитала его насквозь.

– И вы тоже, Пинкс! – в ужасе воскликнул Дойл.

– Все, Просперос, все, – с трудом выдавил тот. – Это я и пришел вам сказать. Аденовирус…

Закончить он не успел. Изо рта вырвался хрип, а потом полетели брызги крови. Тело Пинкса качнулось и, повалившись на цилиндр воздухозаборника, стало сползать на пол. Однако руки вцепились в клапаны, торчащие из прибора.

Послушался глухой свист, говорящий о том, что регулярная подача воздуха прекращена.