В это время сеньор д’Арманьяк снял плащ и замахал им над головой. В конюшне тут же вспыхнул огонь и принялся пожирать солому. Вопли зажатых бревнами сделались оглушительными, когда длинные языки пламени стали лизать дерево. Но это было только начало. С пронзительным шипением огонь охватил тюки соломы, уложенные вдоль стен.

Отец Корона вскрикнул от ужаса. В мгновение ока двор превратился в ад, в котором две тысячи человек метались во все стороны в поисках выхода. Громкие вопли слились в один ужасный стон, заглушавший все остальные звуки.

Бледный как смерть инквизитор зачарованно смотрел на костер, который так тщательно подготовил. Отдельные маленькие кусочки увиденного складывались в чудовищную картину. Вот красильщики бегут к воротам и пытаются их выломать. Вот мать толкает перед собой мальчишек, а потом исчезает в горящей соломе. Вот кони, сбросив седоков, топчут попавших под копыта. Ги де Найрак падает с помоста и бегущие сбивают его с ног. Несколько монахов в попытке спастись взбираются на дрова, уложенные для костра. Вот Совершенный с ненавистью и отчаянием смотрит на колокольню, прежде чем толпа увлекает его за собой и швыряет на землю.

– Епископ! – закричал отец Корона, вцепившись в руку Эймерика. – Мы должны спасти епископа!

– Нет, – тут вперед вышел незнакомец и снял капюшон. – Оставьте его. Он виноват не меньше других.

– Отец де Санси!

Старый приор сурово посмотрел на доминиканца и перевел взгляд на толпу.

От пропитанной маслом соломы повалил густой дым, поднимавшийся вверх тяжелыми темными завитками. Охваченные пламенем люди в ужасе размахивали руками. Воздух наполнился нестерпимо едким запахом. Крики несчастных были неописуемы.

Эймерик продолжал завороженно наблюдать за происходящим внизу. Он видел, как монсеньор де Лотрек исчез среди обломков возвышения, а капитан де Морлюкс отчаянно бил по ногам, пытаясь потушить горящие штаны. Как в отчаянном крике широко разевает рот красильщик Роберт, а люди надеются спастись, забираясь на кучу дров для костра.

Но вот огонь перекинулся на веревки, которые связывали тяжелые чурбаки. Те рассыпались и покатились в разные стороны, сбивая несчастных с ног. Все тщательно возведенное сооружение рухнуло как карточный домик. А когда огонь охватил сырые дрова, вверх взметнулось черное облако, смешиваясь с дымом от соломы.

– Уходим! – прокричал, закашлявшись, сеньор д’Арманьяк.

Несмотря на слезившиеся глаза, Эймерик в последний раз посмотрел вниз. Двор накрыло одеялом едкого дыма, уходящего вверх столбом, в котором то и дело вспыхивали искры. Крики сменились стонами и хрипами – этот низкий, непрекращающийся звук напоминал вой ветра. Те, кому удалось выжить в огне, умирали от удушья.

Действительно, пора уходить. Монахи быстро спустились по лестнице; стены колокольни уже раскалились. Дышать было тяжело. Когда они вышли из клуатра, пошел дождь из пепла, а столб дыма полностью закрыл небо.

Они не сбавляли шаг, пока аббатство не осталось за спиной. Только тогда остановились и посмотрели друг на друга. Глаза инквизитора все еще горели лихорадочным блеском, а со лба тек пот. Остальные были бледны. Молодые доминиканцы, казалось, едва стояли на ногах и поддерживали друг друга, чтобы не упасть в обморок. У отца Короны дрожали губы, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Сеньор д’Арманьяк пытался поправить воротник, но его не слушались руки. Берхавель озирался вокруг потерянным взглядом, в котором все еще читался ужас от увиденного.

Один лишь отец де Санси, хотя и был взволнован, сохранил присутствие духа.

– Встаньте на колени, – приказал он.

Все машинально повиновались. Старый приор быстро перекрестил их, отпустив грехи.

– Вы исполнили волю Божию. Очистили город. Как бы тяжело ни было, это необходимо. Отец Николас поступил мудро. Встаньте и подумайте о том, что теперь из пепла возродится новый Кастр, послушный заповедям Господа нашего.

Слова аббата принесли некоторое облегчение. Только отец Корона по-прежнему был очень расстроен, хотя старался этого не показывать.

Эймерик чувствовал себя разбитым, как будто только что перенес недолгую, но тяжелую болезнь. Пришлось собрать волю в кулак, чтобы действовать дальше.

– Идемте, – негромко сказал инквизитор. – Наша миссия еще не закончена.

Монахи подошли к закрытым воротам аббатства. Толпившиеся возле них солдаты наместника не сводили глаз с огромного черного облака, напоминавшего грозовое, которое скрывало солнце. Тут же собрались немногочисленные жители города, по разным причинам ослушавшиеся приказа и избежавшие ужасной смерти. Они были потрясены. Многие безутешно рыдали, оплакивая родственников. Другие словно потеряли рассудок и смотрели на ворота стеклянным, ничего не выражающим взглядом. Конюшня полыхала, как костер, на земле плясали желтоватые отблески.

Чтобы вывести капитана из оцепенения, сеньору д’Арманьяку пришлось потянуть его за рукав.

– Капитан! Соберите людей и следуйте за мной.

– Но мы не… Я…

– Капитан!

Не все солдаты быстро пришли в себя, но наконец построились по приказу офицера. Им немного полегчало после того, как отец де Санси отпустил грехи. Потом сеньор д’Арманьяк отдал несколько распоряжений. Привели лошадей для него самого, для Эймерика, приора, нотариуса и отца Короны; тот немного оправился от первоначального шока, хотя лицо его все еще выражало ужасную боль. В сопровождении солдат они рысью покинули горящее аббатство. Молодые доминиканцы остались у ворот, чтобы утешить отчаявшихся людей, которые напрасно прислушивались к шуму пожара – со двора не доносилось ни единого стона.

Над пустынными улицами города кружился пепел. Всадники скакали молча, а когда показался дворец Найраков, отец де Санси подъехал к сеньору д’Арманьяку:

– Теперь все это – ваше.

– Вы оставляете мне мертвый город, – мрачно отозвался наместник.

– Крестьяне быстро его заселят, – услышав разговор, Эймерик какое-то время держался с ними бок о бок. – Они-то ни в чем не виноваты.

Потом пришпорил коня и поскакал вперед.

В ущелье, которое река Агут вырезала в скалах Сидобре, на этот раз не было видно часовых. Вряд ли капитан де Найрак привел в Кастр всех своих людей. Скорее, оставшиеся здесь без офицеров солдаты не верили, что могут справиться с охраной наместника и решили не высовываться.

Поэтому всадники без помех продолжали свой путь под палящим солнцем, а вдали, за их спинами, тянулось к небу причудливое дерево из дыма, напоминавшее о том, что пожар в аббатстве еще не закончился.

Они добрались до Бюрла почти в Девятом часу, не испытывая никаких желаний – ни есть, ни возвращаться обратно. Монахов нигде было не видно. Оставшиеся в монастыре, вероятно, забрались выше в горы, чтобы разглядеть темное облако, заслонявшее горизонт. Ворота оказались распахнуты настежь, а во дворе никого не было.

Ведя за собой доминиканцев и солдат, Эймерик направился прямо к дому Аделаиды Тулузской, построенному в древнеримском стиле. Перед ним, на усыпанной желтыми цветами лужайке, стояла крытая повозка. Неподалеку паслись два мула и великолепная лошадь без упряжи.

Когда все спешились, Эймерик протянул уздечку одному из офицеров.

– Оставайтесь здесь. Если кто-нибудь появится, дайте знать.

– Да, падре.

Инквизитор вгляделся в суровое лицо солдата, пытаясь понять, какое впечатление произвел на него пожар. Но не смог.

– Еще кое-что. Выберите пятерых людей, самых надежных и крепких. Совсем скоро им придется отправиться в путь. Вы готовы возглавить отряд?

– Я уже не молод, – пожал плечами офицер, – но силы пока есть. Могу спросить, куда мы направимся?

– В Марсель, и добраться надо меньше чем за два дня. Вы будете сопровождать двух человек.

– Можете на нас положиться.

Эймерик, а следом за ним отец де Санси, отец Корона, наместник и нотариус, вошли в дом. Дверь была распахнута настежь. Через прекрасное окно с изящной мраморной отделкой в галерею лился яркий свет. Стены украшало лишь грубое изображение большой зеленой змеи, кусающей свой хвост. Под ним виднелась надпись: «a te pater et per te mater, duo immortalia nomina, aevorum sator, civis coeli, inclyte homo» [22].

Отец де Санси вопросительно посмотрел на Эймерика. Тот нехотя пояснил:

– Для наассенов Бог – Отец и Мать – в одном лице. А Змей – Моисеев, защищает от укусов. Это их символ, опознавательный знак.

Договорив, он торопливо вышел через маленькую дверь в дальнем конце галереи и оказался в квадратном дворике, куда выходил портик с колоннами. Остальные последовали за ним. В центре стояла большая чаша, с одной стороны от которой сгорбившись и утирая слезы сидела Коринн де Монфор, а с другой, скрестив на груди руки, стоял хмурый Пикье. Между ними, над чашей, склонилось костлявое тело Софи, сотрясаемое ритмичными вздохами. Ее головы почти не было видно, только слышался неприятный звук, напоминающий прерывистое чавкание.

Эймерик хотел подойти к девушке, но остановился и отвернул голову.

– Боже мой! Что она делает?

– Разве не видите? Пьет, – голос Пикье звучал насмешливо и нагло. – Да смотрите, не бойтесь.

Эймерик бросил на него ненавидящий взгляд, потом повернулся к Софи. Та, как большой паук, обхватила чашу, наполовину заполненную густой кровью. Время от времени поднимая голову, она снова опускала ее вниз и со звериной жадностью пила, дергая руками и ногами. Белое платье до пояса было запачкано кровью.