– Пожалуйста.

– Почему предрасположенные к анемии военнослужащие заболели? Чем это было вызвано?

– Еще один умный вопрос, – улыбнулся доктор. – У носителей гемоглобина S анемия возникает при падении давления кислорода. Именно тогда эритроциты приобретают характерную серповидную форму. Я выяснил, что пострадавшие солдаты были на передовой в тот момент, когда мы атаковали иракцев аэрозольными бомбами…

– Термобарическими снарядами, – пояснил Пауэлл. – Они выжигают кислород в атмосфере.

– Именно. Наши войска стояли достаточно далеко, чтобы не пострадать при взрывах. Но после бомбардировки процент содержания кислорода в воздухе снизился. Этого было достаточно, чтобы эритроциты изменили форму и болезнь проявилась. Простая случайность, которая позволила представить полную картину происходящего.

Повисла долгая, гнетущая тишина.

– Повторяю свой вопрос, – наконец нарушил молчание Пауэлл. Лицо его было мрачным. – У вас есть предложения?

– Мне кажется, выход очевиден, – пробормотал себе под нос глава G2.

– Слушаем, мистер Пинкс.

– Скрыть все, скрыть всю информацию, – Ликург Пинкс взмахнул костлявой рукой. – Если она просочится, мы не только посеем панику среди населения, но и дадим козыри в руки наших врагов.

– Согласен с вами, – кивнул Пауэлл. – Но скрыть генетическое изменение, которое затрагивает большинство американцев, будет непросто.

– На какое-то время это вполне возможно, – нахмурился Пинкс, поглаживая седую бородку. – Что же касается долгосрочной перспективы… Как сказал один экономист, в долгосрочной перспективе мы все умрем.

14. Аутодафе

14. Аутодафе

В понедельник Эймерику предстояло очень много дел. Рано утром за ним прислали из аббатства Святого Бенедикта. Привезли дрова от графа де Монфора, и монахи не знали, куда их деть. Придя в аббатство, инквизитор спросил о графе, но его никто не видел. Приказ отправить обещанное был дан накануне.

Эймерик распорядился, где лучше поставить повозки с дровами и соломой, присланные Монфором и, чуть позже, сеньором д’Арманьяком. Одиннадцать возов заняли весь двор, так, что по нему было ни пройти, ни проехать. Это вызвало у монахов крайнее возмущение. Даже обычно равнодушный к происходящему аббат Жоссеран изъявил желание поговорить с инквизитором и адресовал ему письмо из нескольких библейских цитат. Пришлось обратиться к самому епископу, который приказал беспрекословно выполнять все требования инквизитора, даже самые странные.

Двор аббатства представлял собой огромный прямоугольник. Со стороны дороги его ограничивал дом призрения и длинный корпус конюшни. На углу располагались уборные. У главного входа стояла сторожевая будка, через которую Эймерик проходил два дня назад. Между конюшней и домом призрения тоже был вход из города, а к самой конюшне с улицы вели три подъезда.

Эймерик приказал оставить открытым только главный вход и одну из дверей конюшни. Остальные велел запереть снаружи, а для надежности навесить цепи. Однако наибольшее удивление монахов вызвало требование снять лебедку у второго входа, которая регулировала подъем и спуск решетки.

В самом центре двора росли шесть больших дубов, отбрасывающих благостную тень. Слева находился гостевой дом, справа – очень высокая стена. В южной части располагалось здание капитула  [16], где проходили службы. Оно соединялось с трапезной и было отделено узким проходом от двухэтажной колокольни, куда вела лестница из клуатра [17]. С западной стороны возвышалась стена, за ней тянулся малолюдный переулок.

Эймерик внимательно осмотрел окна строений, с удовлетворением убедившись, что все они прочно зарешечены. Потом, не слушая новых протестов аббата и монахов, запер выходившие во двор двери гостевого дома, здания капитула и трапезной, оставив открытыми только те, которые позволяли переходить из одного помещения в другое. И забрал себе все ключи.

Таким образом, во двор теперь можно было попасть только через главные ворота, а к кельям, где жили монахи, капитулу и клуатру вел лишь узкий проход между колокольней и трапезной. Эймерик отправился к сеньору д’Арманьяку, где получил людей, которые помогли ему с последующими приготовлениями. Они отвели лошадей в другое место и перенесли лишнюю солому – а ее действительно было очень много – в конюшни. Затем соорудили в центре двора костер – необычный, если не сказать странный.

По приказу инквизитора сначала на землю сложили сырые дрова, потом покрыли их соломой. Все это залили маслом, что вызвало изумление отца Короны.

– Но ведь от масла лучше гореть не будет, – засомневался он.

– У меня есть свои планы, – ответил Эймерик тоном, не допускающим возражений.

На политую маслом солому положили большие чурбаки – точнее, поставили вертикально, связав веревкой по нескольку штук. Для осужденных приготовили шесть кольев, но их установке Эймерик уделял меньше всего внимания. Тогда как особенно беспокоился о соломе, привезенной в огромном количестве. Он приказал расставить тюки по всему периметру двора, водрузив друг на друга, так что их высота доходила до половины стены, а у построек – до крыши. Потом, видя, что соломы осталось еще достаточно, велел завалить ею проход между колокольней и трапезной, тем самым перекрыв единственный способ попасть из двора в заднюю часть аббатства.

Помогавшие инквизитору солдаты решили, что он сошел с ума. А когда тот приказал облить маслом тюки соломы у стен и срезать ветки деревьев, которые были выше ограждения, сомнений ни у кого не осталось.

Вечером установили помост для знатных горожан, между конюшней и костром, затем – два возвышения поменьше справа и слева от кучи дров, для сеньоров де Найраков и епископа Лотрека. Больше всего времени Эймерик посвятил устройству самого большого помоста, договорившись о чем-то со старшим над солдатами. А в ответ на возражения отца Короны, который критиковал и сами конструкции, и все расположение, лишь раздраженно молчал.

Наконец инквизитор отправился на обед к сеньору д’Арманьяку, задержавшись у того до повечерия. Отец Корона с сеньором де Берхавелем долго ждали его в таверне. Но когда Эймерик вернулся, разговаривать не захотел, а ограничился коротким вопросом:

– Есть новости от графа де Монфора?

– Похоже, он заболел, – ответил нотариус. – Его не видели со вчерашнего дня.

– А жена и дочь?

– Они были в городе, но куда отправились, не знаю.

Рассеянно кивнув, Эймерик поднялся к себе в комнату. Долго молился, распростершись на полу перед распятием. Потом на несколько часов забылся чутким, беспокойным сном.

Проснулся с рассветом и, полный нервного возбуждения, спустился вниз. Пекло уже вовсю, на улице – ни ветерка. Значит, костер будет хуже разгораться, зато его легче развести.

Инквизитор надел чистую выглаженную рясу и, несмотря на жару, черный плащ и скапулярий. Тщательно выбрился – впервые за время пребывания в городе. Выйдя из таверны, остановился под навесом.

Окинул взглядом дворец епископа и красноватые фасады домов. Его охватило такое сильное волнение, что в горле встал ком. Еще несколько часов – и он наконец насладится финальным аккордом своего тщательно выверенного плана. Однако сделанное им будет настолько трагичным, что это станут обсуждать повсеместно. А инквизитору хотелось быть лишь свидетелем событий – незаметным, невидимым среди его главных героев. Сейчас – улыбнулся про себя Эймерик, – он не отказался бы превратиться в бестелесное скопление духа, парящее во вселенной. Но сегодня ему предстояло выйти на первый план, вести церемонию и смотреть своим жертвам прямо в глаза.

К счастью, совесть инквизитора была спокойна – точнее, почти спокойна, – ведь он ни на шаг не выходил за рамки жестких правил, строгих предписаний, догм и взглядов, которые принял как свои собственные. Нет, чувство вины не помешает постановке пьесы, которую просто необходимо сыграть в этом городе; в конце концов, она полностью созвучна его внутренним ощущениям.

Солнце только-только начало подниматься над горизонтом. Навстречу Эймерику из дворца епископа шли двое молодых доминиканцев – это их собрата убили в таверне. Инквизитор о них почти позабыл. Монахи несли большое знамя, в центре которого был нарисован крест из сучковатого дерева, слева – ветка оливы, а справа – меч. Их обрамляла вышитая надпись: «Exurge Domine et Judica causam tuam. Psalm 73» [18].

– Установить его во дворе аббатства, магистр? – спросил один из доминиканцев.

– Нет. Унесите на колокольню. Знаете, как туда попасть?

– Нет.

– Идите через заднюю часть аббатства. Вход в колокольню – на углу клуатра. Через двор пройти не пытайтесь. Он закрыт.

Монахи отправились выполнять распоряжение. Вскоре колокола пробили Первый час. Ставни домов начали распахиваться, и на улице появились прохожие. Услышав пожелания доброго утра, инквизитор решил вернуться в таверну.

Тем временем из своей комнаты спустился отец Корона.

– Вы по-прежнему не хотите поделиться своими планами? – по лицу доминиканца было непонятно, что он чувствует.

– Я не стану ничего рассказывать. Поверьте, отец Хасинто, так будет лучше.

– А какая участь ждет семью катаров, которых вы хотели казнить?

– Я освободил их прошлой ночью, – пожал плечами Эймерик. – Они не должны расплачиваться за чужие грехи. Вы же сами сказали, это просто бедные крестьяне.