— Так татары нас здесь всех… — Он сглотнул. — Если так подумать.

— А что татары, атаман? На север пойдут, а мы за стенами отсидимся. — Голос мой звучал тихо, ровно, успокаивающе. — А дальше без татар сами… Понимаешь, о чем я?

Давай, ну, скажи же мне уже, что ты понимаешь, и что мы без татар будем сделать.

— С тобой? Ее? А силы то откуда? И Артемий тут тогда зачем?

Ура! Всплыла уже какая-то «она». Отлично. И человечек-то распалился, расшатался, устойчивость в допросе потерял.

— Чего не знаю, того не знаю. — Пожал я плечами. — Он же птица, какого полета. О-го-го. Весть привез мне, что Скопина нет уже. Что наши его… — Многозначительная пауза. — Так что по плану все. Войско уйдет в Смоленск и мы здесь…

Все, готов, по глазам вижу. И он заговорил.

— По какому плану! Игорь? План же был какой? План был с татарами идти на север! Не только царика жечь! Но и царя скинуть! Ее взять! Это же самое важное было. Ее из-под Нижнего должны были привезти. С мамками, няньками, свидетелями. Сам Борис Михайлович, сам слышишь! Все это организовать должен был. Нас встречать. Всю тьму и силу татарскую. И ее в Москву вести на венчание.

— Померла она. — Сказал как отрезал.

Врать так врать.

Глаза допрашиваемого расширились, он охнул, крякнул, задергался, затявкал словно собака.

— Как, как…

Качай его, Игорь! Нужно понять, что это за персона! Ксения Годунова? Сомнительный план надеяться, что после стольких лет люди пойдут за дочерью царя, который на троне не усидел. Слишком слабая карта! Был бы мужик, еще ладно, а здесь какая-то «она».

Какие варианты?

Должен быть прямой потомок Рюриковичей. Иного варианта нет. Да и то… Очень спорный момент, невероятно. Женщина, в это время, да на трон. Это больше ширма для бояр. Что, мол вот, есть у нас царица, пока мужа найдет, пока наследника родит. А здесь мы за нее поправим. Тоже слабая карта. Но, если учесть, что Семибоярщина через пару месяцев будет править вообще без царя — этот вариант лучше.

Или! Игорь! Выдать ее за ляшского пацана! Сколько ему? Черт, точно не помню, но молодой! Это же какая сила. Не просто сына польского короля на престол, а в невесты ему… Кого?

Чью дочь? Грозного? Федора? Или все же Годунова? Ксения жива, это точно. Или… Я чего-то пока не понимаю. Информации мало.

Качай этого упыря, Игорь!

Пока я думал, лицо атамана исказилось, глаза выпучились, рот открылся. Он продолжал повторять одно слово.

— Как…

— А царевич Дмитрий как помер? Тогда еще Смуты не было. Раз и ножиком проткнулся, вроде бы сам. Но вроде как, чудом выжил. В Польше объявился. Править стал. Два, люди царя твоего разорвали, изрубили. И снова чудом спасся. Скоро третий раз убьют. Недолго осталось. Зимой или раньше.

Я уставился на него, изменился в лице с доброжелательного на совершенно злобное.

Он смотрел на меня, вообще не понимая, что происходит.

— Столько работы. Письма все. Показания. Столько людей собрали же там, при монастыре. — Он покачал головой и говорил, как человек, лишенный сил и всякой надежды.

— Что за монастырь-то?

— Макарьевский Желтоводский. — Проговорил Жук апатичным голосом. — Под Нижним Новгородом, где-то.

— А передача где?

— Так это. До Серпухова дойти мы должны были. Там.

— Ясно.

Он продолжал хлопать глазами, спрашивать в растерянности:

— Так, а письма. Бумаги все. Куда все это теперь? Это же все для хана собиралось. Что не просто так все, что…- Осекся. Уставился на меня.

— Почитаем, гражданин Жук, подумаем. А тебе спасибо. Прояснил ситуацию. Сколько татар идет? Когда будут? Кто руководит?

— Игорь, я же верой и правдой! Я же за царя, за батюшку всей земли нашей. Я же…

Бывает так, когда человек всю жизнь свою положил ради какой-то цели, а здесь его ставят перед фактом, что по стечению обстоятельств переигралось все. И говорит это все какой-то паренек, которого этот самый человек считал тише воды ниже травы. А сейчас он с ножом у горла твоего сидит и сказки рассказывает.

Такие, что с ума сойти можно.

— Нет у нас царя, атаман. — Я смотрел на него холодно и зло. Тот добрый и елейный Игорь исчез, вернулся взявший в плен и уряжающий кинжалом. — Один, ложный, ляхами из грязи поднятый. Второй на крови, бунте, расправе и без согласия земли всей на престол влез. Васька твой такой же царик, как и Димка. А Мстиславский, что за их спинами дела творит, тоже, видимо, удумал на трон влезть. Он чем лучше? А? Старый хрыч не уймется никак. Per me ista trahantur pedibus

Что значит в переводе с латыни «По мне, пропади оно пропадом».

Фраза на иноземном языке сыграла свою роль.

— Ты! — Внезапный приступ злости обуял Жука. — Ты! Бес!

Такое бывает, когда приходит осознание своей никчемности. Умные люди из моего времени говорят, что есть пять этапов приятия проблемы: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Здесь они малость смешались, но атаман прошел через все.

— Аз есьм… — Усмехнулся зло, добавил шепотом. — Diabolo.

Жук задергался, засопел, пытался отползти подальше. Но некуда было.

— Кайся, тварь! — Я буравил его взглядом, заговорил громко. — Ты, выдавая себя за человека царского, служишь Мстиславскому! Так?

Он молчал, злобно пялился на меня, скрипел зубами. Молчишь, придется применить нелюбимые мной средства дознавания, а то все по-доброму и по-доброму. Я спокойно подвел нож к его уху, ткнул в мочку, повернул.

— А… — Он дернулся.

— Я говорю, ты отвечаешь! Молчишь, кричишь, ругаешься! Режу тебе, падаль, ухо! Потом нос, потом губы и так дальше! Ты в моей власти, упырь чертов. — Это проговорил с особой злостью. — Теперь я твой господин. Один. Понял!

С этими словами я влепил ему затрещину. Хлесткую, болезненную, приводящую в себя. Все это было нужно для людей, возящихся рядом. Они должны знать, кто за всем этим стоит. И почему они сражаются. Так, их мотивация подчиняться мне будет в несколько раз выше. Будет у них понимание, что я с ними делаю одно дело, как и клялся на площади. Что хочу для них, для земли лучшего будущего. А не всего вот этого продолжения Смуты.

— Начали. Под Мстиславским ходишь?

— Да. — Процедил он сквозь зубы.

— Артемку ждал?

Он кивнул.

— Деньги ты кому передать должен был? — Это проговорил уже тихо. Лишний шум о серебре был не нужен.

— Кантемир Мурзу жду! Он со дня на день здесь будет. Берегись, Игорь, берегись! Злой он! Пожжет всех, посечет, коли не получит того, что ждет. Не спасет тебя колдовство твое!

Я лишь рассмеялся ему в лицо. Есть у меня средство от этого кровожадного гражданина. Опасное, но куда деваться. Вся моя жизнь за последние дни была невероятно рискованной. Но не за себя стараюсь, землю русскую защищаю. А она превыше всего.

— С татарами ты должен был идти на север к Серпухову!

— Да! Да! Черт!

— Жечь все на своем пути. Грабить, убивать, полон брать.

Он скривился.

— Говори, тварь! Людей русских татарам отдавать, города и села палить. Так⁈

— Да! Да!

— И в Серпухове что?

Он прикусил щеку. Это было видно, сидел, молчал, лицо кривил.

— Да ты же уже сказал все! Давай еще раз! Чтобы люди слышали! Четко, собрано! Сам!

— Лыков-Оболенский царевну Феодосию, дочку Царя Федора подмененную в младенчестве, туда привезет в начале лета. Со всем ее двором, свидетелями и письмами.

Я аж присвистнул. Хитро придумано, только поверят ли в это?

— И все должны поверить, что это она? Не пори чепухи!

— Бумаги есть! Свидетели! Сама бабка повивальная! Жива! Которая подменяла ребенка. Нашли ее! Ты же понимаешь, сколько работы! Сколько труда! И померла! Сука! — Он внезапно заорал, что было мочи. — Сука! Сдохла! Тварь! И не взял ее никто! Рюриковну! Девку! Сына не родила! Девкой! Померла!

Жук забился в истерике, продолжил орать менее связно и сплошные ругательства.

Люди, вокруг снующие по двору, оглядывались, смотрели. Что там воевода с атаманом про каких-то баб говорит. Что за допрос ведет. Вроде недавно про татар было, а сейчас… Цари, девки.

Ох вы, как здесь все устроили, как закрутили. Только поверит ли вам кто? Хотя, если на плечах татарского войска войти, да с поддержкой боярской, куда денутся — поверят. А потом поженить эту Феодосию нашу на польском королевиче Владиславе.

Вот это будет поворот.

— Да жива она, жива. — Хлопнул я бьющегося в исступлении атамана по плечу, усмехнулся злобно.

— Что⁈ — Он вмиг остановился, уставился на меня.

— Дурак ты, атаман.

Я поднялся, посмотрел сверху вниз, покачал головой. Тот пялился на меня злобно и с каким-то все более нарастающим страхом и непониманием.

— Рассказал все, молодец. Пойду письма смотреть.

Как раз в это время подошел Тренко, заговорил:

— Воевода, мы все осмотрели. Интересного много. Но самое — это несколько книг писанных. Там и на татарском, и на русском. Я в грамоте не силен. Глянь сам лучше, ведаю, ты в этом толк знаешь.

— Идем.

— А с этим что?

— До утра пускай посидит. Как Артемку с татарами привезут, может, чего еще интересного споет нам.

Хотя, мне больше была интересна реакция старых знакомцев на пленение Жука, и на то, что раскололся он, а не наоборот. Может тот молчаливый татарин наконец-то скажет что-то по своей воле. Мог я, конечно, его начать пытать. Толку только с этого? И так более-менее картина становилась ясной.

У нас — заговор на заговоре. Скопина отравить, Шуйского всем уже надоевшего скинуть. И у них, степняков тоже. Джанибека же, названного сына хана, судя по всему, в этом походе убить задумали. Или хотя бы от власти оттеснить, не дать вовремя вернуться.