Глава 2. Осколки других эпох
Глава 2. Осколки других эпох
Иду по полянке к лесочку, а в голове — будто взорвали Яндекс.Навигатор. Мысли путаются, как оборванные провода, искрятся обрывками воспоминаний: асфальт, гул машин, вспышка света… А теперь — только трава по колено, шепот ветра в листве и странная, давящая тишина.
Мальчишка — словно из сказки, речь старинная: «человече», «аки», а глаза тёмные, как лесные омуты, смотрят недоверчиво, будто я не человек, а призрак.
В ушах звенит, в висках пульсирует. Если б не боль в боку, можно было бы решить, что это сон. Но рёбра ноют с такой отчётливой, живой яростью, что хоть кричи.
А парнишка-то крепкий, хоть и щуплый. Действительно же помогает идти. Впился плечом в бок, как робот-сиделка, и ведет тихонько по тропинке. Без него я бы тут и сдох, честно. На корячках могу только ползать, а ноги подкашиваются, будто кто-то невидимый режет поджилки. Шаг — боль в рёбрах, шаг — мир плывёт. Да и тропинку эту я бы не заметил. Всё же нереальное место, тут что-то не сходится. Слишком уж живописно. Деревья, блин, пахнут… настоящими деревьями, не как в парке с их пластиковыми скамейками. Здесь запах смолы и влажной земли бил в нос, как удар совести после вранья.
Лес постепенно редеет. В просветах между деревьями уже маячат крыши – низкие, покосившиеся, будто придавленные тяжестью лет.
- Почти пришли, - буркнул мальчишка, шмыгая носом и вытирая сопли рукавом. Смешной такой. Попробовал улыбнуться, но он отпрянул. Видимо, моя улыбка больше походила на гримасу боли. «
Вышли из леса прямо в деревню. Самая обычная деревня. Совсем как в «Игре престолов», только без бюджета. Ни проводов, ни асфальта. Нет музыки, и никто не жарит шашлык. Даже мусора нет! Ни одного ржавого «Жигуля», ни одного пластикового пакета, цепляющегося за кусты, как городской призрак. Абсолютно не современная. Есть только лай собак и кудахтанье кур.
Избы, самые настоящие избы! Стоят тесно, словно жмутся друг к другу, но не от страха, а чтобы быть ближе и роднее. Старушка на крыльце долбит что-то в ступе — хоть бы взглянула. Её лицо, изрезанное морщинами, казалось, хранило тайны старше этих изб. Мы медленно идём мимо. Из трубы валит густой дым, пахнущий не дровами, а чем-то горьким — полынью, наверное. Или тлением времени.
Деревушка маленькая, примерно 10 изб, вросших в землю, как грибы после дождя. Кривые деревянные заборы, покосившийся колодец с цепью и какой-то палкой. Над крышами вился дымок, смешиваясь с запахом навоза. У дальнего края стояла церквушка - деревяшка с облезлым крестом. Крест был перекошен, словно сам Бог отвернулся от этого места. Очень странно, у нас вроде следят за церквями. Дверь забита досками. Батюшка, видимо, на удалёнке или сбежал…
Медленно, но, верно, мы шли к самой обшарпанной избе. Сенька шёл целенаправленно в её сторону. Значит это его дом. Обычная почерневшая бревенчатая изба. Крыша прогнулась, виной всему — мох, проросший сквозь кровлю. Ставни висят на одной петле, будто скелет, повешенный на ржавый гвоздь. На дворе есть дровяник и корыто. Корыто с водой мутнее питерского канала.
- Не, пить не буду. У меня и так кишечник в режиме квеста. Хотя… может, зря? Вдруг это эликсир бессмертия?
Мы прошли этот бедненький дворик, направляясь к отдельной постройке. Низкая, с покатой крышей. Именно туда меня и завел Сенька, открывая скрипучую дверь с железной скобой. Скрип звучал как крик забытой души.
Внутри темно и пыльно. Сено свалено в углу, паутина на балках. Запах прелой травы, как в заброшенном сарае детства. Нет окон, только щели в стенах, в которые просачивается солнце. В углу брошены вилы и серп, как у деда Мороза из кошмаров. На стене — царапины, похожие на цифры.
Сенька помог добраться до сена, и, кряхтя, я опустился в него. Атмосферно. Сразу детство вспомнилось. Как я у бабушки лежал так же в сене, а она делала вид, что не может меня найти. Только тогда сено пахло летом, а сейчас — неясностью…
- Лежи-ка тут без печали - хлеб-соль принесу. Батька как с реки воротится, к тебе приведу. Матухе не сказывать — засуетится, сердешная... – сказал Сенька, оглядываясь в поисках чего-то, но не нашел. Сунул в солому пучок травы какой-то.
- Спасибо, Сенька. Можно сказать, ты меня спас. – искренне я поблагодарил мальчонку. Как выберусь, обязательно сюда вернусь, помогу семье. Нельзя в такой бедности жить. Да и родители, хорошо воспитали сына. А может и вообще сюда переберусь. Заведу курочек. Буду пить чай и качаться в кресле.
Сенька мотнул головой и мышкой выскользнул в дверь. Сухо, тихо и темновато. Самое то для лечебного сна. Путь проделал я большой. А самое лучшее лекарство это сон! Тут точно меня не побеспокоят.
Не знаю, сколько я спал. Но проснулся от того, что кто-то громко кашлянул. Разлепив свои глаза, еле-еле сосредоточившись, увидел мужика. Хороший такой мужик. Деревенский. Одной рукой может голову расшибить. Примерно с меня ростом, с большой рыжей бородой, как у Илона Маска после изоляции. Если бы питался нормально, то весил бы побольше меня. Да, загнали мужика. Видно, отец Сеньки, уж больно похожи. Хотя Сеньки не вижу рядом, видно, запретил приближаться. «
Отец Сеньки, низко кланяясь, начал говорить, от чего волосы зашевелились:
- Добрейший вечер, господине…Терентий моё имя. Сын мой, Сенька, сказывал — под дубом древним обрёл тебя. Речь твоя чудна, аки у книжника, да не холоп ты… Одеяние зело ценно, хоть и в кровище.
Он пристально смотрел на мой свитшот, будто пытался прочесть логотип. «
- Чи не беглый боярин? Чи не из тех, кого опала царская коснулась?
В его голосе звучало не только подозрение, но... надежда? Снизив голос, кивнул в сторону выхода:
- Коли раны не смертны — лекаря позову. Только смотри…
Показал на зарубку на косяке:
- Последнего, кого прятали, волки сожрали. Не накликай беду. Но ты... Ты другой. В глазах огонь есть. Как у тех, кто из... других мест.
С трудом приподнимаюсь, получилось только сесть. Я в шоке, отец разговаривает также, как и сын. Страшно спросить, но я должен. Сердце сейчас выпрыгнет, в ушах гул, перед глазами появились какие-то черные точки, мошкара что ли. Прочистив горло, начал:
- Здравствуйте, Терентий. Максим…Петрович. Я не барин. Путешественник. Заблудился в лесу, бежал от медведя. Кажется, очень долго искал выход из леса. А какое сейчас число?
Терентий скрещивает руки и начинает щуриться. Что-то подозрительно мне уже.
- Странник, сказываешь? Да нешто странники в шелку ходят?- тычет пальцем в мой свитшот, но смягчился - Число-то… Ныне у нас пяток по Покрову. Месяц октябрь, коли по-вашему. А день — среда. Да ты глянь на дуб за околицей — лист ещё не весь облетел, значит, до Кузьмы-Демьяна не дотянули.
«
Прислонившись к косяку, Терентий достал из-за пазухи луковку:
- Желаешь? От хвори помогает. Да и медведь, слышь, запаха лука боится…
Сердце пропускает удар, глядя на Терентия. Ладошки вспотели. Давление подскочило. Обработка информации 100%. И, почему-то захотелось очень сильно в туалет.
- Терентий… а год какой? - Шепчу я от эмоций. У меня реальная паника, а куда бежать-то? Где тут кнопка выхода?
Терентий прищурился, изучающе глядит на меня:
- Год? - Хмыкнул, плюнув через плечо. - Да ты и впрямь не здешний… Ныне 7206-й от Сотворения мира.
Помолчал, видя непонимание в моих глазах.
- Аль по-немецки считать изволишь? Тогда — 1698-й от Рождества Христова. Царь же наш Пётр Алексеевич… Только вот беда — царь-то в чужих землях пропадает. А стрельцы в Кремле бунтуют.
Руки задрожали, как в лихорадке. 1698 год... В висках застучало. Сердце ёкнуло, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Петр I, стрелецкие бунты... Я в петровской Руси. Как? Почему? Я даже не ответил.
Перед тем как погрузиться во тьму, я услышал:
- Так чьи ж ты, путник, коли время лихое?
Больше я ничего не слышал. Я просто решил отключиться, как барышня, утянутая корсетом. Мне просто воздуха не хватило. И я лежал в отключке, не видя, как Терентий крикнул Сеньку, чтобы тот за лекарем побежал. Не видел, что пришел лекарь и что-то долго объяснял Терентию. Не видел, что мать Сеньки стояла на крыльце, вцепившись в подол, обеспокоенная за свою семью, когда меня Терентий с Сенькой уносили в избу к лекарю.
Открыл глаза я уже в чьей-то избе. На потолке висели пучки трав — зверобой, крапива, тысячелистник, а между ними, словно икона, была приколота фронтовая фотография семьи – мужчина с девочкой на руках и женщина, сидящая на стуле.