— Такие в Ленинграде во время блокады на вес золота были, я читал про это.

— Значит, и в ваше время голод знали? — спросил Алексей, заметив мои мысли. — А я-то думал, будущее сытое…С прошлой осени его сохранил. Для особого случая, — разрезал ножом пополам. — Держи.

— Особый случай — это яблоко Адама? – решил пошутить. Через секунду дошло до меня…Балбес.

Алексей фыркнул:

— Нет, Соколов. Это яблоко — как мы: сморщенное, но живое.

Я взял дольку и положил в рот. Кислота ударила в язык, но я улыбнулся.

Где-то за окном звенела синица, и сквозь трещину в стекле пробивался золотистый свет заката. Алексей разложил на столе карту, испещрённую пометками:

— Тут, под Гремячим Логом, земля дышит иначе. Как будто само время треснуло… В полночь роса на траве горит синим огоньком, а зимой из-под снега цветы пробиваются — морозники, их здесь отродясь не водилось. В моё время они только на Кавказе росли…А еще вот, что Сенька в ручье нашёл – он достал свёрток из сундука, обмотанный тканью. Развернув, я увидел шестерёнку, новую.

— Гладкая, как будто сто лет в механизме крутилась. Но такой тонкой работы тут ещё не делают.

Я прикрыл глаза. В голове мелькали обрывки: мама у окна, Лилия у фонтана с семьёй, Сашкина улыбка на фото. «Второй шанс», — подумал я, сжимая деревянную фигурку от Сеньки. Может, здесь я наконец стану тем, кем должен был?

Глава 4. Кочерга вместо стартапа

Глава 4. Кочерга вместо стартапа

Утром меня разбудил петушиный крик, пробившийся сквозь щели в ставнях. Голос птицы был хриплым, будто она сама задыхалась от мороза. Первая мысль, обманчиво-сладкая — мне девять, я в бабушкиной избе, и сейчас она войдёт, шурша крахмальным фартуком, подоткнёт одеяло, поцелует в щёку…

А вот фиг тебе, размечтался. Воспоминания накрыли холодным душем. Я не ребёнок, и над моей разбитой коленкой не станут склоняться бабушки с припарками из подорожника. Теперь я в избе лекаря, закинутого в петровскую Русь, как и я. Неспроста. Он умеет лечить, я — конструировать. Значит, есть шанс.

Хватит рассиживаться, пора начинать жить. Первым делом — умыться. Сполз с лежанки, шершавые доски под ногами напомнили о том, что ковров тут не водится. Голова кружилась, но уже не так, как в первые дни. Взгляд скользнул по избе: низкие потолки, почерневшие от дыма бревна, паутина в углах, как кружево, смотрелось очень атмосферно. М-да, Алексей явно не фанат уборки. Меня бы за такое матушка отчитала. Она считала, что: «Порядок в квартире – порядок в жизни!». Только что-то это мне не сильно помогало. Ну да ладно, некогда грустить о днях прошедших.

У печи, сложенной из грубых камней, стояло корыто с водой. Лёд по краям узорчатый, будто мороз специально вырезал инеем:«Добро пожаловать в XVII век, балбес». Зачерпнул ладонью — холод обжёг, но взбодрил лучше кофе. Вода пахла дымом и сосной. Видимо, Алексей натаскал её из проруби. Хороший мужик, есть чему мне поучиться у него. Кроме уборки, тут он явно дилетант.

Пока умывался, мозг сам собой начал сканировать пространство:

1. Печь — дымоход кривой, как бракованная труба на ТЭЦ, дым частично идёт в избу.«КПД — как у китайского чайника. Надо глиной щели замазать, да заслонку из бересты сделать…»

2. Окно — Я сначала думал, что это стекло, но сейчас рассмотрел, что стеклом тут и не пахнет. Свет едкий, жёлтый, как моча больного. Бычий пузырь.«Стекло бы… Да где его тут взять? Разве что слюда, но и её в деревне не сыщешь»

3. Лавка у стены — ножки подкосились, сидеть страшно.«Клин да топор — и будет тебе трон».

Видимо, Алексей коллекционировал странности. На полке были глиняные горшки разных размеров, кривой серп, монокль, какие-то кости и ещё разной мелочовки.«Видно, действительно. тут присутствует некая аномалия, раз такие странные вещи находят».

Рядом с дверью висела лучина в железном держателе. Фитиль подгорел, копоть стекала чёрными сосульками.«Свечи бы… или масляный светильник. Льняное масло же тут есть?»

На полу у порога валялась связка берёзовой коры.«Из этого можно клише вырезать. Мог бы печатный станок смастерить…, да кто тут читать-то будет? Хотя бы азбуку для деревни сделать».

Взгляд упал на кочергу у печи. Крюк на конце напоминал вопросительный знак.«Вот она, новая жизнь — начинается с кочерги и ледяной воды».

— Алексей? — позвал я, но в избе было тихо. Только треск поленьев в печи да скрип половиц.

На столе лежала записка, нацарапанная углём на бересте:

«Ушёл к Терентию. У девочки жар. Есть хлеб в сундуке».

Хлеб в сундуке оказался чёрным, как совесть очень-очень непорядочного человека, но с запахом тмина. Откусил — горчащий. «Надо будет научить их дрожжи ставить», — подумал я, размачивая краюху в воде. Руки сами сжались в кулаки — воспоминания из школьной жизни. Тогда дрожжевая культура погибла из-за моей ошибки, и за проект я получил два."Хлеб здесь — как бетон. Но хоть не смертельно", —усмехнулся я, глотая кислятину.

Мысли вертелись вокруг Ариши. У Василия сын родился с дисплазией. Шина Виленского, массаж… Я тогда очень поддерживал их, даже начал свой проект ортопедической шины. Но его завернули, сказали, что слишком дорого. По всем признакам у Ариши тоже самое. Мне бы самому посмотреть, чтобы точно убедиться. И если это так, то… Но тут нет ни гипса, ни пластика. Только кожа, дерево да надежда. Придётся мастерить из того, что есть.

Распахнул дверь. Утренний воздух ударил в лицо. На крыльце — груда дров, припорошенная снегом. «Значит, моя доля — быть дровосеком. Инженер-топорник. Романтика…» Привык я что-то к комфорту. Пора возвращаться к реалиям жизни. Прямо воодушевление какое-то. За избой маячил лес, слегка поблескивая инеем. А впереди была деревня. Где-то там Терентий с дочерью. И я… я должен сделать то, что не смог в прошлой жизни: не облажаться.

Пока стоял и вдыхал кристально чистый воздух, осознал, что в моей одежде достаточно некомфортно. Надо бы утепляться. Только где тут они берут тёплую одежду? Вроде магазинов в деревнях раньше не было. Точно, они ткали. Надо найти ткацкий станок. Но я ткать не умею. Ладно, на практике разберусь, всё же инженер, а не гуманитарий. Хотя их знания, мне бы тоже пригодились. Действительно, каждый труд важен.

Осмотревшись по сторонам и насладившись прекрасными видами, я опустил взгляд на Сеньку. У него точно какая-то сверхспособность ходить бесшумно. Смахнув иней с ресниц, он продолжал разглядывать меня. А я его.

— Батюшка-де пужался, што опять дух твой от тела отшёл, — выпалил он, сверкнув глазами, словно галка. — Алексей велел тя проведать, дабы отец-родитель не крушился.

Он сунул мне в руки тряпичный узелок. Внутри — лепёшка из ржаной муки и кусок сала, обёрнутый в лопух.

— Сама мамка пекла. Грит, волхва кормить надо, а то духом ослабнет… — Он покраснел, потупившись.

Я кивнул, пряча усмешку. Волхв… Пусть думают. Вера здесь дороже хлеба.

— Спасибо, — кивнул я, пряча улыбку. Лепёшка пахла дымом и детской наивностью.

— Следы волков видел у околицы. Не ходи пока в лес, а то…

Он вдруг замолчал, уставившись на мои кроссовки.

— Это… сапоги твои? — спросил он, округлив глаза. — Ни кожи, ни подмёток. Чудно.

Пришлось соврать:

— Заморские. В Питере такие носят.

— Питер… — прошептал Сенька, словно пробуя неведомый вкус. — Далече ль?

— Ой, далече, — вздохнул я. — За тридевять земель, за рекою времён, — брякнул я, сам не ожидая.

Он кивнул, потом вдруг схватил меня за рукав:

— Пойдём к нам. Коль волхв еси — Аришке подсоби… — В его глазах горело то, чего мне не хватало: вера, что зло можно победить, даже если мир — это снег, волки и кривые избы.

— Ну что ж, — я стряхнул крошки с рук. — Веди, Сенька.

Вернувшись в избу, я оглядел её в поисках тёплой одежды. Чтобы лучше видеть в потёмках, потянулся к телефону в кармане, только там его не было, может остался в своём времени. Да и не помог бы он мне, электричества тут нет, за такое время он бы уже разрядился. В самом углу висела что-то наподобие куртки. Кажется, называется зипун. К сожалению, сапог не нашёл, ладно, пока похожу, как «Шарик из Простоквашино».

Сенька шагал впереди, а я плёлся следом, кутаясь в зипун, пахнущий овечьей шерстью и дымом. К кроссовкам лип снег, с каждым шагом его становилось всё больше и больше на моих ногах. Деревня встречала нас криками ворон да лаем собак — цепных, хриплых, будто проржавевших. Избы стояли тесно, словно стадо, жмущееся к теплу: низкие, с припорошенными снегом крышами, трубы дымились жидковато, будто стыдясь своей нищеты.