Голос его не слушается. Что бы это ни было, он не знает, как это сказать, обычно у него такого не бывает.

– В чем дело, пап?

Он сглатывает.

– Армстронг предложил помиловать тебя. На самом деле его убедила Сэнди, дочь.

Я в изумлении распахиваю глаза.

– Помиловать? Но как? А остальные?

– Я отказался.

Я не могу оторвать взгляд и наконец выдавливаю:

– Отказался? В смысле… совсем?

– Мы не может так поступить, Саманта. Никто не станет уважать власть, которая так поступает, – все, чего мы достигли, окажется под угрозой.

Вот этого и хотел Джуро, верно? Поставить отца перед невозможным выбором. Он ожидал, что отец спасет меня и правительство рухнет или что-то вроде. Но он не знает моего отца.

Как и я.

Я смотрю на человека, который всегда защищал меня. Но это его обязанность, правда? Не только как полицейского, который спас меня от похитителей. Так поступают все родители, или, по крайней мере, должны.

Конечно, не все такие, но раньше я бы собственной жизнью поклялась, что из всех людей именно отец всегда готов прийти мне на выручку.

Это он, глядя мне в глаза, говорил: «Я никому не позволю тебя обидеть». Но меня вот-вот не просто обидят, а казнят, и он мог этому помешать.

Он продолжает рассказывать, почему отказался спасать меня, умоляет выслушать. Кажется, это он теперь молит о прощении.

Он говорит об общем благе, о последствиях, к которым приведет мое спасение, но, думаю, дело не в этом. Я больше не его дочь, я – одна из них. Хоть это и разрывает его сердце, но теперь все изменилось, и он видит во мне то, что ненавидит больше всего, всеми фибрами души бывшего полицейского.

Преступница.

Он ни за что не станет спасать преступника, правда? Даже собственную дочь.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Саманта, прошу. Не уходи вот так. Что мне сказать, чтобы ты поняла?

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Дело не в том, что я не понимаю. Просто рухнула моя вера в безупречного человека.

Лицо его ожесточается.

– У меня не было выбора.

– Тебе легче так думать? Значит, думай, – мне его почти жаль.

– Что я могу сделать?

Я сглатываю эмоции, которые даже не могу определить – злость? боль? предательство? Все вместе. Я сомневаюсь, стоит ли просить.

– Я хочу поговорить с Лукасом.

– Нет, ни за что. Из-за него ты тут.

Я вздыхаю.

– Ты, наверное, удивишься, но я могу принимать решения сама.

Я отворачиваюсь и стучу в дверь.

Надзиратель открывает.

– Мы закончили.

Надзиратель смотрит на отца.

– Уведите ее.

Его голос звучит странно. Неужели он правда плачет?

Мне хотелось этого, но лучше я себя не почувствовала.

10. Ава

10. Ава

Не знаю, зачем я это делаю. Наверное, я больше не могу думать о Сэм и о том, что неотвратимо надвигается, иначе обхвачу себя руками и закричу. А может, дело в том, что отец никак ей не помог?

Поступок моего папы выглядит не таким уж дурным.

Пока я прочитала только одно его письмо – то, что он написал маме после моего дня рождения. Теперь я достала со дна коробки все остальные. Я разложила их по двум стопкам – отдельно мамины, отдельно папины письма – и отсортировала по датам.

Надо просто притвориться, что их написали чужие родители. Нет, даже не так – будто их сочинил какой-нибудь писатель и объединил в роман. В романе есть герои, а история немного печальна – такие обычно дочитываешь с трудом, просто чтобы узнать конец.

В ранних письмах в основном обыденные темы: мамин хоспис и как она там оказалась. Папины письма полны тоски по ней и историй обо мне, будто он хочет сохранить меня в ее жизни.

Почему же он не сохранил ее в моей?

Вскоре мама просит его сказать мне правду – чтобы и я могла ей писать. Но он так и не рассказал. Он даже не отдал мне письма, которые она писала.

Наверняка ответ спрятан где-то на этих страницах. Когда двое людей разговаривают о том, что они оба знают, они не говорят этого вслух – нет нужды. Но я, возможно, смогу догадаться.

Я заставляю себя читать дальше и безуспешно пытаюсь отгородиться от чувств и относиться к этому просто как к головоломке, которую нужно разгадать.

Кое-что выделяется. Очень часто упоминается школа – не только папой, но и мамой. И папа не просто рассказывает ей, как мои дела, он будто рассказывает такое, что может быть в школьной газете: академические успехи других учеников, спорт и победы на соревнованиях. Он даже рассказывает, что в тот же год, когда я поступила в школу, необычно большое количество ее выпускниц поступило в Оксбридж. Зачем он станет рассказывать маме такое? Когда он писал об этом, мне было еще далеко до поступления в университет.

И наконец, знакомым почерком отца выведены следующие слова: «Не хочу, чтобы Ава винила себя».

Почему? За что?

Мама уехала, потому что ей нужно было лечение, которое не могли дать тут. Как это связано со мной?

Я вновь просматриваю письма и вижу строчку, которую до этого пропустила. В одном из предыдущих писем мама говорит, что ее сестра жалеет, что так со мной и не встретилась. «Так и не» – значит, хотела?

Наверное, мы должны были ехать с мамой. В Швецию.

Но почему не поехали?

Разрозненные кусочки вдруг складывают в картину. Перед отъездом мамы я получила стипендию. Меня приняли в одну из лучших школ для девушек в Лондоне.

Они оба так мной гордились. Но я помню, что отреагировали они странно. Я была уверена, что по какой-то причине мне не позволят там учиться.

И тут я вспомнила. Я сказала, что умру, если не попаду туда. Правда? Я была ребенком – одиннадцать лет. И сейчас, когда я понимаю, как больна была мама тогда, меня начинает тошнить.

Безумие. Правда же? Я качаю головой. Мы не поехали с мамой, потому что мне предложили стипендию. Папа всегда убеждал меня хорошо учиться и добиться успеха, но все равно это кажется безумным.

Я внимательно перечитала все письма сначала. И все малозаметные детали встали на свои места. То, как папа говорил об этой дурацкой школе и возможностях, которые она передо мной открывала, как мама говорила, что они сделали верный выбор, что мне следовало туда идти.

Вот оно, да? Вот почему мы больше не виделись: чтобы я получила стипендию и поступила в эту школу. Я хотела сюда поступить, но никто не говорил мне, что на кону, – самое большое решение моей жизни приняли без меня.

Как они могли так поступить? Поставили мое образование выше, чем здоровье мамы?

Это переходит все границы.

Потом папа потерял работу в университете. Мы едва сводили концы с концами. Столько людей потеряли жилье, голодали – не только здесь, экономика обрушилась по всей Европе. Может быть, эта стипендия была единственным шансом, что я чего-то добьюсь в жизни.

Они поступили так ради меня, но, если бы спросили моего мнения, я бы отказалась. Я бы сказала, что нужно держаться вместе.

Что было бы, если бы мы переехали в Швецию?

Жили бы с мамой, когда она в этом так нуждалась. Держали бы ее за руку, когда она умирала.

Вскоре и Сэм умрет. Я и с ней не могу быть рядом, держать ее за руку.

Меня моментально охватывает глубочайшее отчаянье, и я даже плакать больше не могу.

Я понимаю, что не перестала дышать, только потому, что слышу собственное дыхание.

11. Сэм

11. Сэм

Я лежу на узкой кровати в своей камере и таращусь в потолок. Свет погасят через час, и тогда наступит кромешная тьма. Узкая полоска света падает из крохотного окошка в двери. И все.

Кажется, я перестала бояться темноты. Она по-прежнему мне не нравится, но безотчетный страх исчез. Наверное, потому, что теперь я боюсь другого? Завтра я проснусь – если вообще засну – последний раз.

Это больно? Ты медленно задыхаешься или умираешь от внезапной боли, когда шея ломается? Может, все сразу.

– Завтра я умру, – шепчу я тишине, но сказанные вслух слова не становятся более реальными.

В коридоре раздаются шаги, и я бросаю взгляд на дверь. Рановато для обхода.

Шаги замирают у моей двери, и я сажусь. Я слышу, как поворачивается ключ в замке, и дверь открывается.

Возле надзирателя стоит Лукас.

От изумления я округляю глаза. Неужели папа выполнил мою последнюю просьбу?

– У вас десять минут, – говорит надзиратель и, толкнув Лукаса в спину, запирает за ним дверь.

Лукас бледный, с темными синяками под глазами, и он отчаянно избегает моего взгляда.

– Привет, – говорю я.

Он делает неуверенный шаг и, вытянув руки, падает на колени у кровати. Я не шевелюсь, и его руки виснут плетьми. Наконец он поднимает взгляд, в глазах блестят слезы.

– Сэм, мне так жаль. Все должно было кончиться не так.

– Виселица не входила в планы, да? – тишина затягивает. – Брось, вставай, – наконец говорю я. – Сядь рядом.

Он повинуется, и я чувствую, что он хочет обнять меня, и теперь, когда наши взгляды встретились, он не может отвести глаз, даже не моргает.

Но время идет.

– Лукас, я хочу кое-что знать.

– Спрашивай.

– Кензи правда был твоим другом?

Он удивленно округляет глаза – не верит, что мы обсуждаем подобное.

– Нет, вообще-то нет. Я его видел в школе, но…

– И все же ты сказал, что вы дружите. Это было частью плана, да? Зацепить меня. Втянуть.

– Я… да… это не моя идея. Это придумали Молли с Джуро. Когда узнали, что ты будешь на том ужине, куда и я пойду. Но я понятия не имел, что они в А2, клянусь.

– Но ты врал мне все это время.

– Я хотел рассказать тебе правду. Я собирался после забастовки. Я хотел и хочу быть с тобой, Сэм. Ты должна знать, как я за тебя волнуюсь. Мне жаль, прости.