— У нас есть лекарство! Точнее, мы можем приготовить…

— Да я же не могу ждать!

— Тогда купите в аптеке. Я могу выписать рецепт. Или будете умирать?

— Рецепт… — нерешительно заморгал капитан. — Это извольте. Только, пожалуйста, побыстрей.

Занервничал! Явно занервничал. Да и его люди тоже. Майор уже несколько раз посмотрел в окно. Правда, ничего не сказал, а лишь поиграл желваками — видать, и впрямь не был тут главным.

— Вот это вот — принимать три раза в день после еды, = лениво объяснял доктор. — А вот это — два раза. А ещё бы не худо…

— Разрешите доложить, господин штабс-капитан! — вскинув руку к шапке, в вагон вошел Сверчок.

— Ну, что там у тебя? — начмед раздражённо покусал губы. — Нетерпеливые все какие.

— Вы велели спросить про бельё…

— Я-а? А, впрочем…

— Так вот. Бельё будут менять на станции Великие Луки!

— Великие Луки… Свободен!

— Есть.

Санитар поспешно ушёл.

— Господа! Мы же забыли самое главное — ассигнации! — вдруг объявил сыщик. — Они просто в другой сумке… Немного, но, тысяч на двести точно… Они здесь, в вагоне… Сейчас… Доктор, прапорщик — помогите! А вы, господин штабс-капитан, пошлите кого-нибудь за чернилами — кончились!

— Да я…

В руках Арбатова и Сидоренко вдруг возникли револьверы:

— Капитан, руки! Говорю руки вверх, живо!

Двое жандармов взяв винтовки наперевес, взяли на мушку нижних чинов. Капитан было дернулся… И, получив от Арбатова хороший удар в челюсть, упокоился в углу, у двери. Майор и «нижние чины» безропотно подняли руки.

Самым удивленным во всей этой компании оказался начмед Глушаков. И потом ещё долго обижался.

Глава 15

Глава 15

"Санитарный поезд имени Императрицы Александры Фёдоровны' медленно въезжал в депо под Ржевом. Созданный, чтобы помогать в лечении солдат, она сам сейчас походил на раненного бойца — потрёпанные недавним обстрелом вагоны скрипели, в стенах зияли пробоины, окна щерились осколками.

— Подлатать надобно, — произнес Глушаков, с болью в глазу оглядывая состав. — Пострадала наша ласточка. Всех раненных переведем по пунктам, кто из легких — на выписку. Чтобы никого не осталось. А сами — в депо.

— И сколько же продлиться ремонт? — спросила Шахматова.

Глушаков неопределённо пожал плечами.

— Может, неделю. А может, и больше. Сильно нас потрепало после недавнего боя. Вагоны — сплошное решето. С такими дырами курсировать по маршруту зимой — застудим всех пациентов. Да и сами замерзнем. А не дай бог остановимся где-нибудь в степи, как уже было — что тогда? Так что — ремонт.

Было видно, что внеплановая остановка не доставляла Глушакову радости. Если санитарный поезд стоит — значит где-то не оказывается помощь и, возможно, кто-то ее уже не дождется… Никогда…

— А нам что же делать? — спросил Иван Павлович.

— Может, отгул дадите? — с надеждой спросил Сверчок.

— Отгул не дам — я потом вас собирать буду еще дольше, разбежитесь кто куда. Неделя — не такой уж и долгий срок. Глядишь — и раньше справимся. В прошлый раз вообще за два дня починили местные умельцы. Так что… — начмед задумался. — Будем уборку делать! Ремонт ремонтом, а внутри тоже нужно порядок навести — мусор, стекло, кровь на полу. Санитарная обработка нужна. Вот ей и займемся.

Персонал грустно вздохнул.

Правда не все разделяли грусть начмеда по поводу вынужденной остановки. Завьялов напротив, узнав, что поезд простоит в депо около недели, обрадовался. На вопрос одного из санитаров чего же тут веселого, сообщил — в этом депо у него работает одна знакомая, к которой он и собирался заглянуть на чай.

— Барышни — это конечно хорошо, — кивнул Глушаков. — Но на первой месте — уборка! А потом уже, коли время останется, все остальные дела. В том числе, — он многозначительно глянул на Женю. — И походы в кино.

— Конечно, Трофим Васильевич, — кивнула та.

— Ну вот и хорошо. Тогда приступим!

И закипела работа.

Шахматова с Пелагеей Демидовной и Серафимой Петровной отправились в перевязочный вагон разбирать хаос. Глушаков и Сидоренко пошли в штабной, пострадавший больше всего. Иван Павлович и Сверчок принялись разгребать мусор и щепки в третьем лазаретном, который тоже попал под удар. Туда же под предлогом помощи подошла и Евгения.

— Иван Палыч, в перевязочном управились, помогу здесь, — тихо сказала она. — К тому же там Шахматова с Ефимом Арнольдовичем… убираются, я решила им не мешать.

Иван Палыч вздохнул с упреком, но ничего не сказал.

Мели мусор, убирали крупные щепки, кое-где и ремонт делали — несколько пуль прошили ножки кроватей и пришлось колотить их и выправлять молотками. Несколько коек пришлось отодвигать, чтобы убрать за ними труху.

— Тяжёлые, черти, как сундуки, — проворчал Сверчок. — Женя, мети скорее! Сил держать эти проклятущие кровати нет!

— Так не держи, поставь вон туда! — проворчала девушка, ловко управляясь с веником.

— Туда нельзя — там уже чисто!

— Если это по твоему чистота, то тут и убираться уже не нужно!

— Не нужно, — кивнул Сверчок, покраснев от натуги. — Смести веничком только — и будет!

— Ты же санитар! — проворчала Женя. — Должен же понимать нормы гигиены.

— Мне от этой гигиены в суп мяса дополнительного не добавляют!

— Ты радуйся, что вообще хотя бы ешь мясо, — с упреком ответила Женя. — Две банки тушенки немецкой сожрал — еще и смеет ворчать на еду!

— Да какое это мясо? — фыркнул тот, стыдливо опустив глаза. — Не мясо, а жилы одни! Ей-богу, не вру! От того меня и скрутило! Я вообще мясо не люблю, а вот рыбу! Иван Павлович, вы рыбу любите?

— Не очень.

— Это потому что не пробовали хорошо приготовленную. Вот, к примеру, караси жаренные. В одно лето довелось мне таких карасей жаренных едать, м-м-м! Тетка родная у Валерки, — это знакомый мой один, тоже курсы проходил санитаров, — так вот тетка у него их жарила — язык проглотишь! Нажарит в маслице, на сковородке такой большой чугунной до золотистого цвета. И на тарелку. А в сковороду — лука кольцами. Да кусок масла сливочного. И до мягкости. А потом сметаны три ложки больших туды. И обратно карасей в подливку эту. И томит на самом медленно огне. А потом, когда они чуть размягчаться, зеленого луку и укропу сверху, да побольше! И на стол пока горячие! С хлебом деревенским…

— Сверчок! — взмолилась Женя. — Прекрати! Есть же охота.

— Да я же просто, на примере. Ты долго еще будешь мести там? Держать уже устал. Я эту койку… ох, сейчас уроню!

— Да ставь уже! Хотя, постой! Отодвинь!

— Ты издеваешься⁈

— Не кричи! — отмахнулась Женя, разглядывая стену. Одна из деревянных панелей обшивки отошла, обнажив щель. — Иван Палыч, глядите! — шепнула она, указывая на стену.

Доктор и Сверчок оттащили кровать в сторону, подошли.

— Что там? Мыши? — спросил санитар.

— Нет, не мыши.

Женя осторожно заглянула в щель, вытащила пожелтевший конверт. — Письмо лежит… «Рядовому Фёдору Травину».

— А от кого? — спросил Иван Павлович.

Женя перевернула конверт.

— «От Ольги Ковалёвой».

— Фёдор Травин… Солдат, верно, раненый был, — пробормотал Иван Палыч. — Как оно тут оказалось? Почему не дошло? Может, случайно завалилось?

— Под обшивку? — хмыкнул Сверчок. — Такие письмо берегут дороже денег, у сердца хранят. Не завалилось. Специально спрятали. Оно вон и не распечатано даже.

— Не успел что ли прочитать? — задумчиво спросила Женя.

— Его нужно на почту снести, — сказал Иван Павлович и протянул руку за письмом.

Но Сверчок опередил — выхватил конверт первым.

— Иван Павлович, давайте прочтём, раз оно тут! Может, важное! — воскликнул он, уже надрывая бумагу.

— Сверчок, не смей! Это же чужое!

Но санитар, не слушая, вскрыл конверт и развернул лист.

— Так нельзя! — возмутилась Женя. Но тут же спросила: — А впрочем, интересно, что там?

— «Милый мой Фёдор», — начал Сверчок.

— Ты что, будешь читать чужое письмо? — нахмурился доктор.

— Ну уж раз начал, — сказала Женя, закатив глаза. — Любовное письмо! Страсть как интересно! И романтично!

— «Пишу тебе из деревни, сердце рвётся от тоски. Каждый день молюсь, чтоб ты вернулся живым. Помнишь, как мы гуляли у реки, ты говорил про свадьбу после войны? Я верю, ты сдержишь слово. В селе холодно, берегу дрова. Угля мало. Греюсь в твоей старой шинели, она пахнет тобой. Выздоравливай, родной, ты же сильный, мой Фёдор. Мне сказали, что тебя ранило. Сказали, что ты в санитарном поезде, едешь в госпиталь. В санитарном поезде тебя вылечат, я знаю. Напиши, как только сможешь. Жду тебя, всегда твоя, Ольга Ковалёва. 10 октября 1916, с. Липовка»

Сверчок замолчал, его лицо покраснело. Женя, прижав руку к груди, выдохнула:

— Боже, как романтично… Она ждет его… Свадьба намечается!

Иван Палыч, нахмурившись, забрал письмо.

— Постой… — задумался Сверчок. — Травин? Фамилия знакомая. Так я же помню его! Точно, был у нас такой! — Его глаза загорелись. — Хороший такой парень, кудрявый. Хвалил меня, как я пою, говорил, звонко я исполняю, как соловей. Даже шутил, что с девушкой своей, Ольгой, сходил бы на мой концерт, если б я пел на сцене. Польстил, чертяка! — Он улыбнулся, но тут же осёкся.

— И что с ним стало?

— В лазарет его привезли, помню, ночью, как раз в мою смену, — наморщив лоб, стал вспоминать санитар. — Ранение в грудь у него было, тяжёлое. В бою каком-то получил. — Его голос стал тяжелее. — Сразу на операцию повезли. Вытащили пулю. Вроде все нормально было, потом дня два где-то лежал, я ходил к нему. Он тоже детдомовский, на этом нашли общий язык. Разговаривали много с ним. Интересный он был. Потом хуже ему стало вдруг резко. Вроде внутреннее кровотечение открылось. Еще одну операцию назначили ему. Не выжил. Умер на операционном столе.