Женя ахнула, её глаза наполнились слезами.

— Как же так…

— Такое бывает, — задумчиво вздохнул Иван Павлович. Внутреннее кровотечение после операции может возникать по нескольким основным причинам. Тут тебе и повреждение сосуда, когда хирург может случайно повредить сосуд, и недостаточная перевязка и лигатура, нагрузка, нарушения свертываемости крови. В обычное то время риск большой, а в военное, да еще и в санитарном поезде… От хирурга конечно многое зависит.

— А кто его оперировал не помнишь? — спросил Иван Павлович.

— Как не помнить? Конечно помню! Наш Завьялов и оперировал, — ответил Сверчок.

— Что же теперь делать с письмом? — осторожно спросила Женя.

— Что с ним делать? Отправить обратно Ольге, — ответил Иван Павлович. — Вернуть положено.

— Если Травин погиб, это её убьёт! — воскликнула Женя.

— А куда же тогда? Обратно в стену спрятать?

Медсестра, глотая слёзы, прошептала:

— Да, наверное, вы правы. Надо отправить. Она должна знать.

Сверчок кивнул:

— Верно, Иван Павлович говорите, — кивнул Сверчок. — Адрес есть на конверте, село Липовка. Найдём и отправим.

— Но это потом, — ответил доктор. — Сейчас продолжаем уборку!

— Будь она неладна! — проворчал санитар, но послушно взялся за веник.

Третий лазаретный (а вместе с ними и второй, и первый) Иван Павлович, Сверчок и Женя привели в порядок под самый вечер. Устали сильно, но всех грело одно ожидаемое дело — сходить на почту и отправить письмо адресату.

Глушаков обошёл состав, кивнул:

— Молодцы, господа. За день управились! Я думал — дольше будет. По такому поводу час свободный, отдыхайте, но далеко не разбегайтесь. К ужину будьте в депо.

— Пойдём на почту, — тут же оживился Сверчок. — Да скорее! Пока не закрыли. Надо узнать про Липовку, адрес проверить.

— Верно, — кивнула Женя.

На станционной почте, за деревянной стойкой, сидел старик — почтальон с седыми бакенбардами и усами, желтыми от табачного дыма.

Иван Палыч кашлянул, привлекая внимание:

— Добрый вечер. Нам бы узнать, где село Липовка. Хотим письмо отправить.

— Липовка? — переспросил старик, подслеповато прищурившись. — Липовка-то недалеко будет, верст двадцать. А что за письмо?

Доктор протянул конверт.

Почтальон взял синим от чернил пальцами конверт, прочитал адрес, удивленно поднял брови:

— Ковалёва? Ольга? Да зачем туда писать, коли она здесь, в депо работает! Чинит ваш санитарный поезд, небось, прямо сейчас молотком стучит.

— Здесь? — хором воскликнули спутники.

— Ну да. Она сама то из Липовки, но ездит сюда. Так что удачно вы зашли.

— Работает в депо? Кем? — спросил Иван Павлович.

Старик пожал плечами:

— Слесарь она, помощница в ремонтной бригаде. Девка крепкая, с инструментами управляется, как мужик. Хотя по ней и не скажешь — красивая, что глаз не отвести! Работает день и ночь, говорят, от тоски спасается. — Он посмотрел на конверт. — Это письмо ей? От кого?

— От Федора Травина, — ответил Иван Павлович.

— Надо же! Жених ее! Так вы сами отнесите! Она так обрадуется! Каждый день ко мне заглядывает, все спрашивает — нет ли весточки? А тут вы.

Иван Павлович замялся — понимал, что вместе с письмом принесет еще одну весть, не радостную, горькую.

— Нужно отнести, — шепнула Женя, тоном, не терпящим возражений.

Доктор и сам это понимал.

— Хорошо. Отнесем.

Холодный ветер пробирал до костей. Трое шли по запасным путям, вдоль санитарного поезда, в сторону депо. Вдалеке лаяла собака.

Иван Палыч было хмурым. Евгения, кутаясь в платок, шагала рядом, её глаза, обычно живые, были теперь полны тревоги.

— Эх, не дело это, не дело… Как ей сказать? — все не умолкал Сверчок.

Депо раскинулось вокруг: приземистые кирпичные здания с закопчёнными стенами, ржавые рельсы, заваленные углём, деревянные сараи.

У путейца довольно быстро узнали где можно найти Ольгу. Над ее мастерской торчала жестяная труба, выпуская слабый дымок. Фонари, подвешенные на столбах, мигали, отбрасывая пятна света на груды досок и старых шпал.

Иван Палыч шёл молча, думая о Фёдоре, которого оперировал Завьялов.

«Кровотечение… — мелькало в голове. — Война, нехватка ниток, усталость врача. Такое бывает…» — Словно бы выискивая оправдание случившемуся думал доктор.

Подойдя к дверям мастерской — тяжёлым, деревянным, с облупившейся краской — они услышали голоса. Сквозь щель пробивался свет керосиновой лампы, и доносился низкий, уверенный голос… Завьялова.

Все переглянулись. Он то что тут делает?

Прильнули к двери, вслушиваясь.

— Оля, послушай, Фёдор твой жив-здоров, я его спас, — произнёс Завьялов. — Пуля в грудь попала, да, страшное конечно ранение, но я зашил, как надо. Тонко сработал. А он, дурень, сбежал, бросил тебя. Видать, не так уж и любил.

— Какого… — выдохнул Сверчок.

Но Женя сразу же отвесила ему затрещину, показав — молчи!

— Сбежал? — раздался женский голос, полный боли. — Как…

— Вот так, Олечка. Бывает и такое.

— Не может быть!

— Может, Олечка, может. Он сам мне лично говорил. Что нашел одну девчину в Москве. Я ему говорю — одумайся, у тебя такая девушка красивая — он же мне фотокарточку твою показывал. А он ни в какую — разлюбил говорит. А я бы, Оля, не сбежал. Меня бы целовать надо было, и ждать, как ты его ждала.

Раздался едва слышный всхлип.

— Брось тосковать, Оля. Я тут, рядом. И я лучше Фёдьки твоего дурака, поверь.

Евгения, услышав, ахнула, прикрыв рот.

Иван Палыч и сам уже едва держался. Вот ведь подонок…

— Иди сюда, Олечка, обниму тебя, приласкаю…

Иван Павлович ударом ноги распахнул дверь и ворвался в мастерскую.

Мастерская была тесной: верстаки завалены инструментами, в углу тлела печка, керосиновая лампа бросала дрожащий свет на стены. Ольга, в рабочем фартуке, с молотком в руке, стояла у верстака, её лицо было бледным.

«И в самом деле симпатичная», — успел мельком отметить про себя Иван Павлович.

Завьялов, в расстёгнутой шинели, замер, увидев ворвавшихся. Увидеть здесь своего коллегу он явно не ожидал. Иван Палыч, с письмом в руке, шагнул вперёд, его глаза горели:

— Завьялов, паскуда, хватит лгать! — глаза доктора горели от ярости.

— Что ты тут… что вы тут…

— Почему правду не расскажешь? — прорычал доктор.

— Какую еще правду?

— Ольга, Фёдор не сбежал, — повернулся к девушке Иван Павлович. — Не слушайте этого… подонка! Парень ваш… Он умер. От кровопотери. На твоём столе, Степан Григорьич!

Ольга ахнула, её молоток звякнул о пол, глаза наполнились слезами. Евгения подскочила к девушке, принялась утешать.

Окончательно растерянный Завьялов отступил к верстаку, его лицо покраснело, усы дрогнули:

— Обвиняете меня в чём-то, Иван Палыч? — Его голос был резким, но в глазах мелькнула паника.

— Во лжи! — отрезал доктор, швырнув письмо на верстак. — Ольга, мы нашли это в третьем лазаретном вагоне, под обшивкой. Твоё письмо Фёдору. Он не сбежал, он умер, а Завьялов спрятал письмо, даже не отдав его получателю!

Ольга, дрожа, взяла конверт. Прочла первые строки — «Милый мой Фёдор» — и разрыдалась, осев на пол.

Завьялов, стиснув зубы, шагнул к Ивану Палычу, его кулаки сжались:

— Ты на что намекаешь? Я обвинять себя не позволю! Фёдор… да, умер, но я сделал всё, что мог! Ниток не хватало, война, чёрт возьми! А ты мне тут морали читаешь?

— Морали? — рявкнул Иван Палыч, не отступая. — Ты Ольге голову морочишь, врёшь, что Фёдор сбежал, да ещё намёки строишь, чтоб она тебя ждала! Подло это, Степан Григорьич!

Ольга, всхлипывая, подняла голову, её голос дрожал:

— Зачем?

Завьялов, багровея, рявкнул:

— Да пожалел я тебя, дура! К чему тебе знать, что он сгинул? Лучше бы меня слушала, я б не бросил!

Сверчок, не выдержав, кинулся к нему, но Иван Палыч перехватил его:

— Стой! Не лезь! — и сам сжал кулаки, шагнул ближе к Завьялову.

Завьялов, оскалившись, толкнул Ивана Палыча в грудь:

— Ну, давай, Петров, раз такой праведник! Ударишь?

Евгения крикнула:

— Прекратите, оба! Вы чего тут удумали?

Но напряжение росло.

Завьялов толкнул Ивана Палыча в грудь, рыча:

— Ну, давай, раз такой смелый! Давай!

И первым же и атаковал. Прямой удар, крепкий, но не умелый.

Иван Павлович оказался ловчее — перехватил запястье противника. Завьялов рванулся, но не смог высвободиться из захвата.

— Дай ему, Иван Палыч! — в азарте воскликнул Сверчок.

Второй удар — и вновь мимо.

А вот третьего раза уже не случилось. Иван Павлович оттолкнул противника и сам тому вмазал, прямо в скулу. Завьялов взвыл.

— Вот ведь гад! — выдохнул он, явно не ожидая такого поворота.

И рванул к двери.

Останавливать его Иван Павлович не стал — пусть трусливо бежит.

Мастерская затихла, только треск печки и всхлипы Ольги нарушали тишину. Иван Палыч, тяжело дыша, вытер кулак о шинель, повернулся к Ольге. Она сидела на полу, сжимая письмо, её чёрные косы растрепались, глаза краснели от слёз. Евгения, гладя её по плечу, шептала:

— Оля, милая, не плачь.