Но точно, пики!

— Пики будут.

Решил я, было идти за Серафимом. Все же, чтобы получить оружие, договариваться самому придется. Но в этот момент услышал крики и шум у опушки.

Что там еще?

Повернулся. Обоз неспешно двигался к реке, людей вокруг было много. Все, на кого падал мой взор, кланялись немного, но от дел своих не отрывались. Это больше было уважение, а не подобострастие.

— Работай, Франсуа. Работай! — Произнес быстро. — И язык учи. С Абдуллой вместе.

Тот кисло хмыкнул, кивну.

А я резко повернулся, не обращая внимание на реверанс в мою сторону.

Широким шагом двинулся через неровный строй, идущих к реке людей, коней, телег. Всмотрелся, оказалось Яков нависает над вчерашними пленными. Они что-то ему доказывают, кричат. Он их кроет руганью почем свет стоит.

— Да вы что удумали! — Донеслось до моих ушей. — Кха! Черт!

— Что тут? — Я подошел быстро

— Да, воевода…

— Служить хотим. Государь батюшка! — Заголосил тот самый десятник. — Искупить! Не знали мы! не ведали!

— Какой я тебе царь? — Уставился на него.

— Известно какой. Раз знамя монахи вам передали, знамо. Государь, батюшка.

Пропустил мимо ушей. Видимо, не искоренить эти мысли из рядового состава. Он стоял на коленях, глаза в землю опустил. Остальные пленные тоже выглядели покорно. Что они затеяли?

— Ну и в чем вину свою чувствуешь, десятник? — Навис над ним теперь уже я.

— Государь. Мы же против вас думали. За татар войско ваше приняли. Воевода наш, Семен Белов, обдурил, объегорил. Или сам со страху не разобрался, тут не ведаю. Но, искупить хочу. Что угодно сделаю. У меня отец, государь, отец… — Он чуть сбился, уставился на меня. — Отец мой, государь, под Молодями бился. За царя Ивана, за землю Русскую. Под этим знаменем. Не посрамлю его.

Ясно.

— Подумаю, что сделать с вами.

— Мы в верности клянемся, государь. Мы, что скажешь.

Я поднял взгляд на Якова, тот приосанился. Даже на него подействовало вручение мне стяга Ивана Грозного.

— Что с ними делать, г… — Наткнулся на мой холодный, злой взгляд, исправился — Воевода.

— Пока сидят пускай. Думаю к Серафиму их определить. Там люди идейные…

— Какие? — Не понял сотник.

— Добровольцы, из холопов, вызвавшиеся за землю сражаться. Там, если что, не натворят эти новобранцы дел плохих. Работайте. С Серафимом обсужу.

Яков кивнул.

Процесс переправы продолжался. Был он сложен и тернист. Старались быстрее, как можно быстрее перетащить на тот берег и телеги и коней. В ход шел и паром, и лодки, и плоты. Все, что только было и могло плавать и везти грузы.

Возы разгружали, вещи складывали на суда, перевозили.

Часть скакунов даже переправили вплавь, предварительно сняв все тяжелое, что могло на дно потянуть. Но риск был большой. Все же Дон — ререка широкая, опасная, течение сильное. Боялись кони, роптали, и седоки их не хотели рисковать, как и я сам. Остаться без конницы из-за спешки — дело последнее.

Трудились как угорелые, но успели.

С последними лучами солнца разгрузили очередной паром и плоты. Вытащили лодки на берег. Заняли уже готовый к ночлегу, разбитый заранее лагерь. Сегодня все воинство ночевало вместе.

Монастырь с монахами остался на левом берегу. Там тоже завершилась стройка, люди отходили ко сну. До ночи они передали нам в сотню Серафима трех монахов. Я не перечил, раз батюшка наш их взял, так тому и быть. А еще три с половиной сотни отличных древков для пик. Еще две сотни они недавно отправили в Елец. Это все, что они успели сделать с момента начала стройки, с осени. Наконечников не было. Кузни при монастыре не имелось, с металлом работать некому было. Но уже сам факт такого приобретения радовал.

Выковать острия — это полдела.

Готовились к ночлегу. Но, многое нужно было решить сегодня.

Вечером собрался весь мой офицерский корпус на новом месте, на правом берегу Дона в лагере. Совет военный держать. Сумерки, костер, десяток собратьев — командиров сидели вокруг него и докладывали мне, что и как.

Как прошел день в мое отсутствие.

В общих чертах все было в рамках. Все хорошо, без глобальных проблем. Пара лошадей, подвернувших ногу, один заболевший, которого оставили в одному из хуторов, мимо которых проходила армия. Фураж имелся в достатке, люди были воодушевлены, хоть и казацкая речная часть воинства утомлена греблей прилично.

Дон мы перешли, первая преграда позади. Впереди нас ждала река Сосна и Елец. И как к нему подступить — это хитро все делать надо. Нужно сейчас донести до войска основной план.

— Собратья. — Смотрел на них пристально. В свете костра тени играли на их лицах, а глаза отсвечивали ярко. — Думаю так. Елецкие люди, не враги нам.

С этим все были согласны, закивали, разнесся одобрительный гул.

— Значит воевать их мы не будем. К нам они перейти должны. Под наше знамя встать. — Говорил холодно, ждал реакции, но сотники только слушали и внимали. Верили они моему слову сейчас почти безгранично. — Но, думаю, воевода их так просто этого сделать не захочет. Поэтому действуем так. Завтра поутру я беру сотню Якова. Все тех же стрелков конных и летим мы во весь опор к Ельцу. Вечером там будем.

Лица собравшихся выглядели напряженными. Не нравилось им, что я затеял.

— Лезть всем войском на Елец — долго. Броды восточнее и там, уверен я, воевода их и сидит. Не в Ельце он, а в остроге близ Талицких бродов. Крепостца там есть, небольшая.

Сотники кивали.

— Половину пленных я с собой беру. С ними в город пойдем, они за нас слово охране скажут…

При этих словах Григорий вздохнул тяжело, покачал головой.

— Не веришь? — Спросил я у него.

— Сложно. У Ельца пушки, эка по вам вдарят?

— Я вообще думал поначалу стену им взорвать, чтобы страх вселить. — Я усмехнулся. — А теперь мыслю взять знамя и с ним под стены прийти.

— Может, лучше две сотни? — Подал голос Тренко. — Гарнизон Ельца больше, чем воронежский. Тысяча там. Если ты, Игорь Васильевич, прав и Семен Белов половину или даже больше увел оттуда к бродам, то… Две сотни, это примерно… Что вас, что их, поровну.

— Испугаются силы большой. Вот что думаю. А так — войдем, говорить будем. Кто у них там за главного остался. С ним и решим все.

— Лихо. — Процедил сквозь зубы Григорий. — Ой лихо.

— Они же татар ждут, не нас. Верно?

— Тоже верно.

— А войско, неспешно по воде и по земле за два дня дойдет до бродов и на этой стороне Сосны встанет. По правому берегу, получается. На левом там острог и их войско. Уверен, воевода с собой привел полтысячи точно. А может, и больше. Сколько-то еще там сидело. Малый острожный гарнизон какой-то же был. Еще Лебедянь сил послала и Ливны тоже. Здесь я прямо уверен. Сколько — того не знаю. Думаю, все это… — Погладил я подбородок, осмотрел их всех, произнес дальше. — Тысяча вся эта нас там и ждет.

— Ну, так, а мы туда и придем же. — Тренко не понимал в чем хитрость.

— Вы да, а я в это время в Ельце уже буду. Его людей на нашу сторону перетащу. Разброд в войске мы посеем. Я что думаю. Часть пленных отпустить утром с письмами к бродам.

— Убьют их… — покачал головой Григорий.

— Может да, может, нет. Они же свои. — Помолчал, продолжил. — Да. Людей жалко, согласен. Но если не бьют, то прислушаются. А если бьют, что?

Все молчали, размышляли.

— Думаю, если даже казнят их, как предателей, то это нам на руку будет. Если бы часть твоей сотни я казнил, верны ли мне были люди? — Я уставился на Якова.

Он задумался, почесал затылок, кашлянул громко.

— Тут сложно, воевода… Смотря за что. — Начал отвечать медленно. — За предательство, кха… За измену или за трусость и бегство с поля боя. Или за разбой.

— Согласен. Но здесь-то выходит за слова. Так что, если казнят, верности у простых бойцов это поубавит. А потом на исходе второго дня, я из Ельца подойду. Или, самое позднее — на третий день.

— А если нет? — Проворчал Григорий.

Что же ты нагнетаешь-то, собрат.

— Гонец будет. — Холодно ответил я. Понятно, что если убьют меня, то вся затея наша, скорее всего, прахом пойдет.

Собравшиеся невесело кивали. План им не нравился, это было видно, но перечить никто не смел. Хорошо, с этим решили, спать пора и утром рано в дорогу.

— На этом все. Отдыхать.

— Дозволь, воевода. — Заговорил Серафим.

— Да, отец, чего хотел?

— Я у монахов поспрашивал и у Якова тоже… — Начал он.

Вздохнул я, руку ко лбу приложил, потер, ждал, чего там дальше будет. Опять эти расспросы глупые. Опять Царем звать будут. Послушаем, чего хотят собратья.

— Скажи. — Продолжил он после краткой паузы. — Правда, что Яков мне и монахи сказали?

Глава 22

Глава 22

Нас окружала ночь. Вокруг гудел, отходя ко сну, лагерь. Костер потрескивал, отбрасывал длинные танцующие тени. Собратья вновь задавали мне вопросы, на которые я не очень-то хотел отвечать.

Улыбнулся криво, взглянул на всех них.

— Так я, откуда же знаю, что Яков тебе сказал-то. И тем более монахи.

Обратился к сотнику над конницей дворянской.

— Чего ты ему рассказал-то, собрат?

Тот напрягся, глаза отвел.

— Я, воевода, кха… — Начал сбивчиво, но кашель прервал его речь.

Помрет он так. Нехороший это кашель, ох плохой. Что делать с таким, не знаю, я все же не врач.

— Медведя и крест. — Проговорил Тренко, посмотрев на продолжающего кашлять товарища, потом на меня.

Ясно. В целом — так и думал. Ничего нового, старая песня.

— Собратья. — Вновь обвел их взглядом. — Дело так было. Монах послал меня ночь у священного ручья, родника провести. Сказал, это как-то очищению моему духовному поможет, просветлению, как я понял. Я, собратья, больше с саблей, чем по храмам ведь. — Решил, что добавить нужно, и перекрестился заодно. — Прости меня господь. — Продолжил. — Да, медведь приходил к роднику. Потоптался, попил, поревел, ушел. Там место такое…