— Ваша дочь применяла на территории академии запрещенные зелья, которые чуть было не привели к трагическим последствиям. Но, к счастью, это удалось предотвратить. Пострадал лишь один из преподавателей.

Господин Ортон старался сохранять формальный стиль общения, он чувствовал себя как рыба в воде в подобном общении, когда собеседники выходили из себя, переходили на личности или поддавались нежелательным эмоциям, подобное общение служило защитой от любых их нападок и помогало вернуться к цели беседы.

— Мы готовы оплатить ущерб, - попытался решить вопрос отец Клариссы, - скажите, кто пострадал, я побеседую с ним и выплачу компенсацию.

— К сожалению, это не решит вопрос. Ваша дочь организовала отравление одной из адепток зельем “Озверение”. Само по себе это уже тянет на преступление, наказуемое на территории Эсталии. Для нас же отягчающими обстоятельствами является то, что ваша дочь явилась организатором, то есть это было не импульсивное нарушение, а хорошо продуманное, с включением в него других адептов, которые также будут наказаны. Кроме того, жертвой была выбрана одна из сильнейших адепток в академии, которая днем ранее убила троих вампиров, думаю, вы слышали об этом инциденте, - Честер растерянно кивнул, - зелье было подсыпано в столовой в разгар завтрака. Я думаю, вы можете оценить, какое количество жертв мы могли получить. И для нас, и для вашей дочери большое везение, что удалось это предотвратить. Поэтому, на вашем месте, я бы сегодня радовался, что все обошлось, и вы можете поехать со своей дочерью домой, и вам не придется навещать ее всю оставшуюся жизнь в тюрьме.

Господин Домингтон побледнел, плечи его опустились, вся уверенность и сила, как будто покинули своего хозяина. Перед ректором сидел человек слабый и испуганный. На лице Клариссы застыла ледяная маска, выглядело так, как будто девушку не касается все, что они сегодня обсуждают с ее отцом, но эта маска была хрупка, казалось - кинь в нее нужное слово и она рассыпется, как хрустальный сосуд. А что обнаружится внутри, неизвестно. Сальватор хотел бы увидеть, что же на самом деле двигало девушкой, когда она решилась на подобные поступки, неужели ее избаловали настолько, что она не ценит ничего и никого вокруг?

— Можем ли мы рассчитывать, что об инциденте не будет написано в личном деле моей дочери? Чтобы она могла попробовать поступить в другую академию, в провинции, у нее хорошие способности к структурной магии. Она была лучшей на курсе при поступлении.

Ректор вздохнул, это разговор его утомил, ему было жаль отца девушки, да и саму Клариссу. Она своим бестолковым поступком (ну в самом деле, какая ей польза была от него) разрушила всю свою дальнейшую карьеру. Ведь и правда, баллы при тестировании на предрасположенность к структурной магии у нее были достаточно высокие - восемьдесят девять, она могла бы стать одной из лучших магов в своем поколении. Но одновременно с жалостью, было и понимание, что оставлять так нельзя ни в коем случае. В следующий раз, если Кларисса решит совершить что-то подобное, может и не повезти. И тогда будут жертвы, ни в чем неповинные жертвы, в угоду избалованной дурочки. Этого нельзя было допустить.

— К сожалению, нет, я уже внес информацию об инциденте в личное дело Клариссы. А так же отправил информацию в полицию, чтобы они провели разбирательство по данному делу. Предполагаю, что ваши связи и то, что госпожа Домингтон оступилась впервые, дело удастся замять, и она ограничится предупреждением. Но это появится в ее документах, чтобы те люди, которые будут отвечать за нее в дальнейшем - во время учебы или работы, относились к ней со всем вниманием, которого она требует.

Честер Домингтон кивнул потеряно. Посидел молча несколько секунд, затем собрался с силами, попрощался с ректором и подхватив дочь под локоть вышел из кабинета. Сальватор налил себе воды из графина, отца Клариссы стало жаль еще больше, видно было, что это человек порядочный, он действительно расстроился от случившегося. И, хоть и пытался решить вопрос с минимальными потерями для дочери, сама ситуация его неприятно шокировала.

Кларисса

Они ехали на новом отцовском магомобиле, модель которого только-только появилась в продаже, в сторону их загородного особняка в полном молчании. Точно так же, как собирали ее вещи и шли к машине. Это молчание жгло ее изнутри, лучше бы он наорал на нее, даже ударил. Любая реакция была бы лучше, кроме этой. Но видимо, она заслужила только это молчание - равнодушное и безжалостное.

— У меня есть друг в Коверхольской академии, я договорюсь с ним, чтобы ты смогла продолжить учебу, - наконец отец нарушил это болезненное молчание.

Но в эту игру можно играть обоим, и Кларисса молча отвернулась от него и рассматривала дома, мимо которых они проезжали на выезде из столицы.

— Клариса! - повысил голос отец, но не добился успеха.

Она размышляла о том, что ее жизнь рассыпалась на мелкие осколки и нет никакого способа собрать это вновь, какие бы друзья отца ни вмешались в ее судьбу. Она и себя чувствовала поломанной, потерянной для этого мира. Как будто пять лет назад это она должна была умереть, так было бы лучше для всех.

Они выехали за город, и магомобиль остановился на обочине, отец повернулся к ней и впервые посмотрел внимательно. В его взгляде читалась боль и отчаяние.

— Что ты хочешь? - спросил он больным голосом, - что мне сделать, чтобы помочь тебе? Я знаю, всем нам трудно пришлось, когда умерла мама. Но мне казалось, что ты справлялась лучше, чем мы.

— Да что ты говоришь? - почти закричала она, - Откуда тебе было знать, как я справлялась? Первые полгода ты пил бесконечно, почти не появлялся дома. А я по ночам успокаивала плачущую Серафину и молилась, чтобы ты не разбился, когда пьяный возвращался на магомобиле домой.

Она жадно ловила воздух ртом, как будто эта тирада высосала из нее весь кислород.

— А потом ты вернулся, как ни в чем не бывало. Устроился на работу, нанял гувернантку для Серафины. И вел себя с ней, как примерный отец… - заговорила она отрешенно. - А меня не замечал. Говорил какие-то формальные фразы, здоровался, интересовался учебой. Но смотрел сквозь меня, как будто я больше не заслуживала твоего внимания. Что я сделала не так?

Она посмотрела на него испуганно, как будто не готова была услышать ужасную правду о том, что он больше не любит ее, не хочет, чтобы она была его дочерью.

— Что ты, все совсем не так! - растерялся отец, - как ты можешь такое говорить.

— Да, конечно, мне все это показалось. Показалось, что ты ни разу больше мне не улыбнулся за эти пять лет. Показалось, что не разговаривал со мной дольше пары минут все это время. Показалось, что ты каждый раз замолкал, когда разговаривал с Серафиной, если я заходила в комнату, и затем общался только односложно. Это все мне показалось, да? Так может ты просто сдашь меня в дом для сумасшедших, раз я вижу то, чего нет, еще и опасна для общества?

И она зарыдала, некрасиво и громко, с завыванием. Он попытался погладить ее по голове, и она впервые не отпрянула, не убрала его руку, а наоборот, уткнулась головой в его плечо и продолжила рыдать, сотрясаясь всем телом.

— Я не хотел, Клэр, прости меня, - по его щекам текли слезы, но он не вытирал их, обеими руками он прижимал к себе дочь. - Я люблю тебя так же как прежде, как и Серафину. Просто… ты понимаешь… - он никак не мог произнести этого, а она замолчала, вся сжалась в ожидании его слов, - просто ты так похожа на маму. Те же волосы и глаза, улыбка. Я как будто вспоминаю, какая она была прекрасная, как ужасно, что ее нет вместе с нами, когда смотрю на тебя.

И он тоже заплакал, прижав к себе дочь покрепче. Так просидели они долго, плакали и молчали. Как будто прорвался лед на реке, который сковывал ее так долго, и поток, наконец освободившийся от холодного плена, все бежал и бежал вперед.

Когда стало полегче, они уселись опять каждый в свое кресло, отец вывел магомобиль на дорогу и двинулся в сторону поместья. Они снова молчали, но это было уже другое молчание, не возводящее стену между ними, как раньше, а как будто новое, их общее молчание, в котором они вдвоем. Те слова и ту боль, которую они несли все это время, и не могли друг другу сказать, чтобы не обидеть еще больше, они выплеснули наконец-то там, на обочине. И теперь между ними больше не было этого колючего болезненного клубка, который ранил обоих.

— Ты знаешь, а ведь она тоже была из Хоросского княжества, - наконец заговорила Кларисса, - та девушка, которую я обижала. Как мама, но она была совсем другая. Мама хоть и была сильная и смелая, но была мягкая и добрая. А та девушка, Талия, она такая строгая и правильная. Меня это так разозлило. Как будто она разрушала мою память о матери.

Кларисса почувствовала себя странно, как будто последние годы она выстраивала оборону, чтобы выжить в этом мире, ставшим таким болезненно жестоким с ней. Она училась быть холодной, быть безупречной, быть жестокой. Как будто только это могло ей помочь остаться на плаву после смерти матери. А сейчас, вот этим разговором с отцом, вся ее оборона была порушена, и она начала вспоминать, что была другой. Была любимой дочкой, была доброй старшей сестрой. Любила животных. Это как будто было в прошлой жизни, когда она еще была счастливой. И как будто сейчас она почувствовала какие-то отголоски себя прежней и поняла, как скучала она по себе такой, как ей этого не хватало.