— Если молчишь, то претензий, как понимаю, больше нет. Я пойду. Мне домой пора. Мама заждалась. Сам сказал.

— Со мной поедешь. До дома подвезу.

Скрежещу зубами.

— Нет, — вскидываю голову к колкой зелени.

Картен хмурится.

— Я тебя не спрашивал.

— А кто ты мне такой, Дин Картен, чтобы решать что-то за меня? — тычу пальцем в монолитную грудь, черт, хоть бы палец не сломать. — Кто ты мне такой, Дин Картен, чтобы лезть в мою жизнь? Кто ты мне такой, Дин Картен, чтобы следить за мной? М?

Он каменеет, взгляд такой, какого я ещё никогда не видела, и вот тогда мне на секундочку становится страшно.

— Верно, — шепчу одними губами. — Никто. Ты мне никто – Дин Картен. Ни брат, ни друг, ни уж тем более предначертанный, так… Ах…

Этой машине для убийств надоело выслушивать меня, и он просто вздернул меня на плечо задницей кверху. Спасибо, хоть не шлепнул по ней.

— Ты права, тебе я никто. Но друг твоей семьи. И обещал твоей матери, что доставлю тебя домой в целости и сохранности. На этом всё, Снежана.

— Ненавижу тебя, — шепчу тихо, собственно, совершенную ложь. Картен вздрагивает и по-прежнему продолжает шагать ледоколом к черной тачке. Вижу чету Фоксайров и весело машу рукой, делаю жест Льяне о созвоне, та медленно кивает и, видно, втайне надеется, что я всё-таки не позвоню.

Наивная.

Теперь, теперь вот точно, я решила окончательно. Сам виноват. Сволочь.

Глава 7

Глава 7

Затащив меня в машину, бессовестный оборотень мягко застегнул на мне ремень безопасности, дернул, проверяя крепление, и сел за руль. Напоследок жестом попрощался с Адрианом, завел мотор, выгоняя тачку на дорогу. Мою ласточку, как понимаю, потом пригонит кто-то из его команды, главное, чтобы к этому вечеру, впрочем, на крайний случай папину возьму. Молчим. Правда, недолго.

— Снеж, что с тобой происходит? — тихо спрашивает у меня.

— А что происходит? — смотрю в окно. — Ничего не происходит, кроме твоего отвратительного ко мне отношения.

Краем глаза замечаю, как Картен мрачно поджимает губы.

— Ты не права, я хорошо к тебе отношусь и даже больше.

— Ну, да, конечно, — бурчу язвительно. — По-твоему, выставлять меня истеричной малолетней неразумной идиоткой — это хорошее отношение? Интересно.

— Я не имел никогда цели обидеть тебя, мне жаль, если я когда-то задел твои чувства.

Хмуро кошусь на оборотня.

— Что я сделал не так? Почему твоё ко мне отношение изменилось?

Вдоль позвоночника холодок.

— Ещё полгода назад мы тепло общались, вместе отдыхали. Когда всё пошло по… не так?

А вот про наше время упоминать не следовало. В глазах защипало, в груди щемит. Когда? Может быть, тогда, когда я увидела виснущих на тебе баб! Обвешивался ими, как игрушками на елку, и довольный ходил. Фу. Аж тошнит.

Ничего такого говорить не стала, вот ещё, подумает: ревную тут его, только жалости мне не хватало для полного счастья.

— Снеж… — его широкая ладонь поверх моей, переплетает наши пальцы, а я уже в таком состоянии, что просто вот сейчас сорвусь и разрыдаюсь.

— Не трогай меня, ладно? — зло скидываю наглую конечность. — Не надо.

Картен прикрывает длинные ресницы, дергается кадык, он медленно кивает.

— Хорошо, будь по-твоему. Если захочешь поговорить, ты знаешь мой номер.

Между строк: когда повзрослеешь для нормального разговора. Гад.

— Только прошу, Снежана, не вздумай творить глупости. По-хорошему прошу. По-плохому тебе не понравится.

От всплеска адского адреналина меня аж подбрасывает. Такого он никогда мне не говорил. Никогда. Потрясенно гляжу на убийственно спокойного оборотня и понимаю: по-плохому мне… понравится. Сглатываю и отворачиваюсь вновь к окну, в отражении ловя кривую усмешку Картена. Гад. И всё-таки он у меня гад. И жаль, что не предначертанный. Если бы мы были парой, до дома бы не доехали или опоздали как минимум на несколько часов, потому что этот оборотень показывал бы своей своенравной паре, что такое… по-плохому. И почему меня это так заводит? Вот точно позорище.

Ноздри Картена трепещут, лицо принимает хищное выражение, меня снова подбрасывает, колет всё тело и особенно низ живота иголочками и тянет истомой. Я понимаю, что дёргаю опасного хищника за усы, но это физиология, с которой ничего не поделаешь.

…Мы въезжаем в наш частный сектор.

— Как же ты сладко пахнешь, моя Снежа… — от хрипа меня уже не подкидывает, а трясет. Впиваюсь когтями в сидение. Испортила обивку? Да насрать. — Как жаль, что ты… не моя.

Что такое — взлететь к небесам и одномоментно рухнуть наземь? Это очень больно. Так больно, что просто сдохнуть, и я сдыхала, морально умирала под скулеж собственного зверя. Ей тоже больно, хотя она искренне не понимает, за что.

— Да.ДядяДин. Не твоя. И никогда не буду. Мне пора. Веселись, — бормочу не совсем связно и выпрыгиваю из машины. Весело машу вышедшей за калитку маме. — Ну, пока.

Хлопаю дверцей под треск оплетки руля.

Глава 8

Глава 8

Визг покрышек, и мы с мамой у дома одни. Мама растерянно глядит вслед тачке Картена и оборачивается ко мне.

— А-а-а… Между вами двоими снова что-то случилось? — бормочет, с тревогой изучая моё лицо. — Что на этот раз, Снеж?

— Нормально всё, мам, — говорю устало и тяну родительницу во двор нашего особняка, закрываю на замок калитку. — Папа дома?

— Нет ещё, к ужину собирался приехать.

— Хорошо, — всхлипываю и кидаюсь на грудь опешившей маме, крепко обнимаю самое дорогое и любимое существо. Мама обескураженно хлопает ресницами, гладит по волосам.

— Снеж… Снежка, ну, что такое? — воркует, а мне от этой нежности ещё больней, и я уже не просто всхлипываю, а рыдаю. — Девочка моя, ну, что ты? Не трави мне душу, малышка.

— Прости, — утираю слезы и улыбаюсь сквозь них. Мне стыдно. Мама в положении, ей нельзя волноваться. Тем более срок ещё такой маленький. Совсем маленький. Даже папа ещё не знает о том, что скоро снова станет отцом. — Мне стыдно.

— Брось, всё нормально. Пойдем в дом, выпьем по чашке какао, и ты мне расскажешь, что в твоей жизни творится.

Вздыхаю и плетусь за родительницей. В кухне молча усаживаю маму в мягкое кресло и сама принимаюсь готовить напитки. Пока кофемашина плещет в чашки две порции вкусно пахнущей жидкости, достаю из холодильника булочки, разогреваю и раскладываю по тарелкам. Подаю готовую снедь на стол под пристальным вниманием мамы и присаживаюсь с ней рядом, мерно мешаю палочкой терпкое какао, себе сделала с добавлением кофе. Мама пододвигает к себе чашку и привычно обхватывает её узкими ладошками.

— Итак, Снежана Фрост, я тебя внимательно слушаю.

Поджимаю губы.

— То, что я скажу, тебе точно не понравится. А мне очень не хочется тебя волновать.

— Та-а-ак. Вот сейчас я крепко взволновалась, и лучше ты мне скажешь, чем потом кто-то другой. Думаешь, я тебя не знаю, моя упрямая девочка? В чём дело, Снежана?

— Мам, — поднимаю на настороженную родительницу взгляд. — Я завтра уеду. Надолго.

Илария Котикова-Фрост выпадает в осадок.

— Куда это? Зачем? Почему?

— Хочу отдохнуть, подальше отсюда. Договорилась с Ульяной, что завтра… В общем, завтра меня ждет переход в Реа.

— Что?!! Нет! Снежа, ты что такое говоришь? Какое Реа? Это же другой мир! Чем здесь тебе плохо? Ну, хочешь уехать, так в нашем мире столько хороших мест, а хочешь… Хочешь, я договорюсь с Леонардо, погостишь во Фрайзен Долле, с тетей Алиной повидаешься, или в нейтральном у Райана, или… или, о! А хочешь, я свяжусь с братьями Флайм и Александрой, погостишь в поместье ГолденЯр? Ты знаешь, они его почти восстановили.

Улыбаюсь.

— Нет, мам. Прости. Я не хочу. Аррет давит на меня. Я решила, что моё сердце тянет в другие, совсем не изведанные мною места.

— Так вот как раз ГолденЯр не изведан тобой.

— Мам, нет, — говорю твердо.

— Дело в Дине Картене, или это ты от нас с папой решила сбежать? Мы тебя совсем занянькали, так?

— Нет, дело не в нем и не в вас. Вы замечательные у меня, и он… Он тоже. Дело во мне. Мне просто нужно это. Нужно ненадолго уехать, — беру ослабшие ладони родительницы в свои. — Прости, прости, если разочаровываю.

— Ты никогда нас не разочаровывала, девочка моя. И не разочаруешь. Правда, папа будет в ярости, — смеется.

Бледно улыбаюсь.

— Я знаю. А ты ему скажи наконец о скором появлении ещё одного малыша, тогда всё будет не так страшно.

Мама краснеет-бледнеет и задумывается. Целую её в щеку.

— Пойду собираться. Завтра утром — к Ульяне.

Илария Котикова молчит в прострации, а мне снова больно, что приходится так поступать. Вот только это моя жизнь, и когда-нибудь мне всё равно бы пришлось вылезти из-под родительского брюха и хвоста.

С непонятным чувством собираю вещи, складывая их в небольшую сумку. Пусть я никогда не бывала в других мирах, но знаю: много с собой брать нельзя, вообще, не факт, что вещи переместятся со мной. Телепортационный дар — штука сложная, и даже под хорошим контролем ведьмы может сбоить, так что складываю только самое необходимое. Когда сумка почти собрана, замечаю в проеме двери бледную маму.

— Снеж, может, ты всё-таки не поедешь? — с надеждой умоляет она, сердце неприятно сжимается. — Ну, куда ты, а? Другой мир – это же не шутка.

Мама морщится и бормочет что-то о карме и о повторяющихся событиях.

— Мам, давай не будем, ладно?

Родительница трет переносицу и нехотя кивает, вздрагивает, когда с первого этажа слышится стук двери.