— Так ты же ранен, воевода, — сунулся к немцу было один из псковичей.

— Этого выродка с коня свалить, сил хватит.

Иван тронул коня и тут же с трудом парировал рубящий, нанесённый на подскоке удар. Литвин тут же ловко развернул коня, полоснул уже сбоку, метя в плохо защищённое бедро, скрежетнул лезвием по встреченной стали. Колтовский ударил в ответ, неожиданно сунув острием сабли в лицо, дёрнул коня, сближаясь с отшатнувшимся литвином. Тот принял бой, умело отыскивая клинком брешь во вражеской защите, рубанул от души, ударив по раненому боку и тут же соскальзывает с седла, захлёбываясь собственной кровью.

— Ловко ты его, Иван Семёнович, одолел, — прогудел кто-то из окруживших место схватки воинов. — И саблями толком помахать не успели, как всё закончилось.

— Ловко? — переспросил, тяжело дыша, воевода. — Как бы не бронька отцовская, мне бы сейчас под копытами лежать. Ладно. Нечего тут без дела толпится, — Иван, развернул коня, машинально потянулся рукой к многострадальному боку. — Ворогов мы порубили. Кто ушёл, значит, срок его ещё не настал. Вон дворянская конница из-за лесочка показалась. Наверняка, и князь Куракин где-то там. Поскакали. Нам ещё думать, как Смоленск ловчей из осады выручать.

Глава 20

Глава 20

22 августа 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот же ироды проклятые! Камня на камне не оставили! Всё, что смогли, поломали! Ну, ничего, придёт время, я Сигизмундушке за всё сторицей воздам! В этакий разор ввёл, образина шведская!

— Почему шведская, государь? — тут же не на шутку заинтересовался Никифор. — Он же в Речи Посполитой царствует.

Я хмыкнул, покосившись в сторону главного рынды. Вот же, злыдень. Все молча царскому гневу внимают, стараясь лишний раз не отсвечивать, а этому всё неймётся. Может мне его всё же проучить разок показательно, чтобы на будущее урок был?

Я машинально коснулся надорванной мочки уха, пряча улыбку.

Нельзя. Этак мне потом и поговорить нормально не с кем будет. Василий Грязной умер, Порохня в Сечи, Тараско со Скопином-Шуйским вдогонку за польским войском ушёл. А Янис, похоже, так и не простил до конца ту историю с Елизаветой. Даже когда за его подвиги в окольничие возводил, слово лишнего не сказал. Разве что за какого-то польского пана попросил, чтобы в чести держали, а не гнобили вместе с остальными. Да и уедет он скоро к Каспийскому морю на остров Джамбайский. Я его во главе нового морского приказа поставлю. Вот пусть на месте за постройкой первых кораблей и наблюдает. Через пару лет, если всё по плану пойдёт, мне этот опыт уже на Чёрном море пригодится.

Да и знает главный рында ту грань, через которую не стоит переходить. Научился, подлец, с первого взгляда определять, когда царь-батюшка, и вправду, в бешенстве кулаками трясёт, а когда так, больше для порядка гневается.

Сегодняшняя буря разразилась как раз «для порядку». Потому как, хоть и порезвились поляки на стройках железодельного и ружейного заводов, ничего особо важного так и не сломали. Не успели там ничего серьёзного построить. А струмент и мастеров Жеребцов заблаговременно в Тулу перевёз, за что я ему даже больше, чем за взятие Калуги, благодарен.

Но разгневаться всё не нужно. Я для того в Тулу и приехал, чтобы новый импульс этим стройкам придать. Иначе зачахнет всё, захиреет, с угрозой превратиться в долгострой.

— Всё исправить, ваше величество, — англицкий мастер, Джон Пертон, несмотря на свою комплекцию, был на редкость подвижен и энергичен, подтверждая каждое сказанное слово хаотичным движением рук. — Лорд Же-реб-цов, — по слогам выговорил он трудную фамилию, — успевай помогать, прятать всё в Туле. Всё увезти, — закивал он головой. — Нужно много э… — на секунду зависнув, он ткнул пальцем в одного из копошащихся рабочих. — Это…

— Мастеровых? — подсказал ему Никифор.

— Вот! — обрадовался ему как родному Пертон. — Мастеровых. Много. И весна завод будем готов.

— Ишь ты, — подивился Василий Грязной. Его старший брат, Борис, остался вместе с Иваном Куракиным блюсти Москву, а младшего определил на своё место, мою тушку охранять. Ну, и я был не против, так как за себя тоже порядком переживаю. Совсем не факт, что ещё одну запасную жизнь выдадут! — Вроде басурманин, а по нашему шибко лопочет.

— Да какой он басурманин, Васька? — удивился я. — В Англии тоже во Христа веруют. Только немного по другому, чем у нас или в той же Польше или Швеции. А говорит, и впрямь, хорошо. Едва полгода не прошло, как к нам приехал, а поди ж ты! Прямо вундеркинд.

— Чего?

— Того! — оборвал я главного рынду. — Где людей брать будем? У меня этих заводиков в этом году знаешь сколько намечается? И все быстро построить надо! Где я ему много народишку наберу?

— Там может пленных ляхов сюда пригнать? Чего их задарма кормить?

— А что? — оживился я, удивляясь, как сам до такой мысли не додумался. У нас пленных поляков около двух тысяч наберётся. Все темницы ими забиты. И главное, каждый день их кормить приходится. Головин и тут меня своим нытьём достать уже успел. Так пусть лучше ударным трудом свою миску с кашей отрабатывают. — Это ты хорошо придумал, Никифор. Хоть раз в жизни что-то умное сказал!

— Чего, раз в жизни то, государь? — не на шутку обиделся тот. — Когда по иному было?

— Будут тебе людишки, мастер, — успокоил я Пертона. — И тебе работников найду, — перевёл я взгляд на Жана Лоне. Бретонец в отличие от англичанина был хмур и сильно подавлен. — И помешать вам больше никто не должен. Но чтобы к весне заводы запустили. А ты, раз вместо воеводы в Туле остался, — обернулся я к Василию Куракину, — пригляди, чтобы мастерам сим никто не мешал. Проведаю, что из-за твоей лености и нерадения дело встало, за Камень (Уральские горы) воеводой уедешь. И ни дед, ни дядя не помогут.

Куракин мне сразу не приглянулся. Блёклый он какой-то, вялый, без огонька в глазах. Да и молод он для такой должности. Но раз Жеребцов его вместо себя в Туле за воеводу оставил, теперь быстро не переиграешь. Всё же князь Василий, родной внук моего новгородского воеводы Андрея Куракина и троюродный племянник большого воеводы Ивана Куракина, что за Москвой сейчас смотрит. Не пришло ещё время, со своими сторонниками ссориться.

— Не беспокойся, царь-батюшка, — склонился в поклоне Куракин. — Сил не пожалею, а наказ твой исполню.

Ну, ну. Все вы так говорите. А потом шведы Кемскую волость требуют. Но раз такое дело, я с Тулы глаз не спущу. Тому же Лызлову парочку своих соглядатаев послать велю. Но первый звоночек прозвучал. Всё больше Куракиных на ключевые должности садится. Нельзя одному роду столько власти давать.

В городе нас ждали. Улицы Тулы заполнились ликующим народом. Люди дружно кланялись, крича здравницу царю-батюшке, крестились, показывали меня детям. Известие об начавшемся отступлении польско-литовской армии разнеслось по окрестным городам с неимоверной быстротой, подняв до небес популярность правящего в Москве Фёдора Годунова. С моим именем связывали наступающее на Руси затишье, изгнание интервентов, возвращение к мирной жизни. Думается, что даже появлению в Туле первого самозванца четыре года назад, жители города радовались меньше. С ним связывали надежду на лучшую жизнь. Мой же приезд обещал им возвращение той, прежней жизни, которая за годы Смуты уже не казалось такой уж и плохой.

И в этот раз их надежды не были построены на пустом месте.

Время ложных царей осталось в прошлом. Имя Дмитрия, не выдержав испытания временем, окончательно потеряло свою популярность. Судьба последнего самозванца, объявившегося было в Орле, это наглядно показала. Остальные самозванные царевичи тем более были преданы забвению, быстро канув в небытие вслед за своим царственным родственником. И только царевич Пётр, мой «собрат» по ногайскому полону Илейко Муромец, всё ещё держался в Белгородской крепости, даже не помышляя о дальнейшем наступлении.

После отступления крымских татар и разгрома Ногайской орды, мою власть начали признавать южные города, выдавливая прочь остатки войск самозванца и отряды донских казаков. Как раз накануне моего отъезда из Москвы, прискакал гонец от Прокопия Ляпунова, который поклонился мне Ельцом и Липецком и сообщал, что идёт к Воронежу. Последнему оплоту воров, если тот же Белгород не считать.

Но главные события произошли на Западе.

Получив известие о снятии блокады с Пскова и Смоленска, Сигизмунд был вынужден прислушаться к совету обоих гетманов, отдав приказ об отступлении. Польская армия начала пятиться, обходя Смоленск южнее, через Рославль. Двигались поляки медленно, впитывая в себя гарнизоны из окрестных городов, бросая пушки, жертвуя обозом и то и дело теряя один отряд за другим.

С Востока вслед за отступающей армией двигалось войско Скопина-Шуйского, скрупулёзно подчищая отставших и постоянно тревожа арьергард. С Севера выдвинулись псковичи с новгородцами, перенимая, отделившиеся от основных сил, литовские отряды. С юга наседал Жеребцов, вошедший во вкус после взятия Калуги и уже разгромивший решившие было вернуться в Киевщину остатки запорожцев Андриевича. В руках интервентов оставались только северские города: Чернигов, Новгород-Северскй, Путивль. Но и их судьба, учитывая превратившиеся в бегство отступление реестрового запорожского войска, была предрешена. Тут уже не до обороны. Тут литвинам уже за свои земли опасаться нужно.