Позади остается лишь один пылающий источник тепла, и я оборачиваюсь, с когтями наготове. Он темный, глаза и волосы цвета полночи, ястребиное лицо, боевая стойка с мечом напоминает ястреба.

Только не его.

ЕГО, – низко, отчаянно вопит голод.

ЕГО, – низко, отчаянно вопит голод.

Я протягиваю к нему когти, но меня отвлекает острая боль в голове. «Не его. Не-е-е е-его-о-о!»

Я так опустошена. Грудь ноет. Рана осталась, но пустота на месте сердца кровоточит сильнее. Как же больно – все болит. Я опять уменьшаюсь, когти втягиваются, зубы убираются внутрь рта. Голод борется, рыщет по углам моего разума в последней попытке вернуть контроль.

«Ты в тишине. Ты и есть тишина. – Слова Реджиналла. – Положи руку туда, где должно быть сердце. И ты найдешь его там».

Найду там что? Я кладу руку на грудь и прислушиваюсь. В ожидании иллюзии, лжи. В моей груди ничего не бьется. Там ничего нет уже целых три года.

«Не его. Не его. Только не Люсьена».

Вот оно! Биение сердца! Колотится о клетку ребер так сильно, что отрицать немыслимо, даже если это иллюзия. Как? Как такое возможно? Люсьен, думаю я. Имя сияет ярким светом в кровавой тьме. Люсьен. Мое отсутствующее сердце – нет, мое сердце бьется снова. И снова. Каждый раз, когда я вспоминаю его имя и то, что оно для меня значит, сердце стучит. Люсьен, который теперь меня ненавидит. Люсьен, который меня целовал. Люсьен, который стоит там и смотрит на меня с ужасом в глазах.

Люсьен, который заставляет мое сердце биться вновь.

Боль хлынувшим потоком врывается обратно, заглушая все вокруг, но в голове почти тихо. Лишь голод слабо шевелится внутри. Мое тело кажется легче, чем обычно, легче, чем после первого обращения. Я воздух, шелк, и все же холодная пустота на месте сердца тяжелее, чем когда-либо. Там появился вес – приятный и теплый. Две капли непонятной влаги скатываются по моему лицу, что-то красное капает на листья. Кровавые слезы. Я плачу – плачу, как и описывал Реджиналл. Плачу, потому что в этот миг я свободна.