В ее словах нет яда, но каждое из них оставляет жгучую рану. Антон с трудом сглатывает из-за вставшего в горле кома. Лампа мерцает.

– Скажи мне, Калла, – просит он, – объясни, как еще я мог бы выжить, если бы в тот момент не вселился в Августа.

Она поднимает руку. Медленно кладет ее поверх его ладони, переплетает пальцы. Ощущения от этого жеста пробираются по мышцам до его груди, внедряются в сердце, словно инфекция, завладевают его кровью.

– А может, – шепчет Калла, – ни один из нас и не должен был выжить.

У Антона нет ни малейшего желания сдерживаться. Он подается вперед и почти удивляется, когда Калла не отталкивает его, когда их губы встречаются, и она с выдохом медлит две секунды, три, четыре, прежде чем, запустив пальцы в волосы у него на затылке, придвигает его голову ближе.

Его родное тело бодрствует с тех пор, как он сделал перескок и вывалился из кареты, но лишь теперь оно по-настоящему вспоминает, что значит быть частью этого мира. Только теперь, когда ладонь Каллы соскальзывает по его шее, вниз по груди, вокруг торса, оставляя за собой трепетный холодок, Антон понимает, чего лишался все эти годы, пока занимал чужие тела.

Он слегка отстраняется. Калла не удерживает его. Она не сводит с него взгляда желтых глаз, и он чувствует себя не более чем верующим, завороженным небесами.

– Это смертный приговор? – Он навивает на палец прядь ее волос. Они льются как вода, скользят как шелк. – Совместно подписанный, совместно приведенный в исполнение?

– Я рада, что ты это понял. – У Каллы перехватывает дыхание, когда он дотрагивается пальцем до ее нижней губы. Но она, тут же оправившись, добавляет: – Тебе известно, во что ты ввязался. Известно, кто я такая.

– Известно.

Ее язык с готовностью принимает его палец, юркнувший в рот. Дрожь проходит по его спине, и, хотя в комнате становится все холоднее, еще никогда, ни в одном теле ему не бывало так тепло, как сейчас. Каждый дюйм его кожи пылает.

Он устал сражаться с ней. Как бы истошно ни вопили сирены, предупреждая, что его ударит током, если он схватится за оголенный провод, он готов принять последствия своей самонадеянной веры, что он станет другим, что одного намерения достаточно, чтобы изменить его жизненный путь – в отличие от всех прочих смертных, посмевших желать слишком многого. Антон делает выдох, тычется лбом в ложбинку между шеей и плечом Каллы и, чувствуя себя в этот миг в безопасности, плюет под ноги богов. Он опрокидывает Каллу на спину, прижимает ее поднятые над головой руки к тюфяку, и, когда она позволяет ему это, когда он видит, как она податлива и послушна, он отказывается от всех шансов выйти из этого положения безнаказанным.