Шахразада тяжело вздохнула, признавая поражение, развернулась и направилась к выходу.

– Желаю приятной ночи, мой повелитель.

В несколько широких шагов Халид нагнал ее и прижал ладонь к тяжелым деревянным створкам, мешая их открыть.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – тихо спросил он.

– Настоящий мужчина не устраивает целое представление, демонстрируя, что нечто принадлежит ему. А просто знает, что это так, – произнесла Шахразада, не поднимая на собеседника глаз, хотя сердце грозило вырваться из груди.

– Это так? Ты принадлежишь мне? – серьезно поинтересовался Халид.

– Как я и сказала: не пытайся показать, что владеешь мной как вещью, – вздохнула Шахразада, ощущая, как решимость тает.

– Я и не желаю владеть тобой как вещью.

– Тогда перестань рассуждать о моей отправке из дворца. – Девушка обернулась и встретилась взглядом с Халидом. – Ты не можешь поступать со мной так, как заблагорассудится. Я тебе не принадлежу.

– Ты права. – Черты лица халифа смягчились, и он убрал руку от двери. – Ты не принадлежишь мне. Это я принадлежу тебе.

Шахразада сжала кулаки и постаралась вспомнить те времена, когда она ничего не значила для Халида. Времена, когда она сама ненавидела его и больше всего на свете желала отомстить.

Увы, теперь она видела перед собой не того юнца, а свет среди безбрежного океана тьмы и обещание чего-то большего. Но никогда не замечала того, что думала узреть: боли, злобы и предательства. Эти чувства угасли, и Шахразада презирала себя за это.

Она потянулись к Халиду прежде, чем сумела себя остановить. Ее руки словно существовали лишь для того, чтобы прикасаться к нему. Пальцы провели вдоль линии его челюсти нежно, будто перышком. Халиф закрыл глаза и прерывисто вздохнул. Шахразада чувствовала себя, как отравленный, дотянувшийся до исцеляющего средства, потеряв контроль над эмоциями, над руками. Они будто зажили собственной жизнью. И простого касания кожи им было недостаточно. Всегда недостаточно. Пальцы помимо воли потянулись ко лбу Халида, пробежали к его вискам и скользнули в густые волосы, гладкие как шелк и темные как ночь. Расплавленный янтарь в широко распахнутых глазах халифа загорелся огнем от прикосновений. Шахразада опустила ладони на его шею и помедлила. Затем прошептала:

– Почему ты не желаешь до меня дотрагиваться?

– Потому что, – спустя долгое мгновение отозвался Халид, – я не смогу остановиться.

– Разве кто-то об этом просит? – пальцы Шахразады продолжили путешествие вниз, пока не застыли на груди юноши.

– А если я так и не смогу дать тебе желанных ответов?

И снова Шахразада вернулась к исходной точке. Однако уже не хотела ничего, а лишь купаться в нежном взгляде Халида.

– Тогда подари мне взамен это, – прошептала девушка, привстала на цыпочки и поцеловала его.

Не встретив ответной реакции, она провела языком по нижней губе Халида. Он медленно обхватил за талию Шахразаду, притянул ее к себе и поцеловал, превращая пустоту в обещание всего самого важного на свете. Девушка, наполовину ожидавшая, что халиф оттолкнет ее, обвила его шею руками. Их дыхания смешались, а сердца бились в унисон. Он прижал Шахразаду к дверям из черного дерева.

– Халид, – прошептала она, стискивая плечи юноши, который скользил губами по чувствительной коже на шее Шахразады. Ее сердце колотилось так громко, что не сразу удалось распознать шум за толстыми створками.

– Повелитель!

– Халид, – повторила она, ловя халифа за запястья.

Он тихо выругался и потянулся к бронзовой ручке.

– В чем дело? – голос правителя Хорасана звучал глухо и раздраженно.

– Верховный генерал Рея желает с вами говорить, – с поклоном доложил стражник сквозь приоткрытую створку. – Капитан аль-Хури, похоже, определил, каким способом злоумышленники проникли во дворец.

Халид коротко кивнул, захлопнул дверь и провел ладонью по лицу, после чего снова обернулся к Шахразаде.

Она ждала, опираясь на другую створку из черного дерева, и мягко кивнула:

– Иди.

– Я… – Халид осекся и погрузился в раздумья.

– Не волнуйся. Я останусь здесь.

– Спасибо.

Он потянулся, чтобы открыть дверь, но помедлил, улыбаясь про себя.

– В чем дело? – спросила Шахразада, недоуменно хмурясь.

– Подумал, что это достойное наказание за мои чудовищные деяния. Желать чего-то сильнее жизни, держать это в руках – и понимать без тени сомнения, что не заслуживаешь этого и никогда не будешь достоин, – с этими словами Халид открыл дверь и шагнул за порог, не дожидаясь ответа.

Шахразада сползла на пол. Руки, которые так уверенно скользили по телу халифа, сейчас дрожали, доказывая, что она в равной мере наказана за собственные прегрешения. Наказана за то, что желала чудовище, убивавшее ни в чем не повинных девушек.

Оставалось вознести безмолвную благодарность звездам, которые вмешались в судьбу, за то, что само чудовище, казалось, не заметило, как разум покинул девушку в одно мгновение. Как на нее обрушилось чувство вины. И как вопросы отягощали ее мысли.

«Тот, кто ведает».

Тень моих чувств

Тень моих чувств

Шахразада в задумчивости смотрела на лучи света, исходившие от лампы с золотой решеткой. Когда ноги девушки окончательно затекли, она встала и принялась бродить по помещению, внимательно изучая обстановку, как хищник – добычу.

Пол из черного оникса и стены из того же гладкого алебастра, что и в коридоре, ведущем ко входу в приемные покои, производили гнетущее впечатление. Этой аскетичной простоте соответствовала грубая мебель из черного дерева подчеркнуто ровных и четких линий, как и все в комнате. На кровати не хватало горы подушек ярких оттенков, которые так и манили прилечь. Признаться, Шахразада успела привыкнуть к роскоши собственных покоев.

Здесь же обстановка выглядела под стать обитателю: холодная и негостеприимная. Вряд ли в этом помещении, похожем на переделанную темницу, удастся обнаружить хоть малейшую подсказку на мучившие девушку вопросы.

Она вздохнула, и этот звук эхом отразился от высокого сводчатого потолка. Шахразада принялась обходить покои по кругу, оставляя отпечатки босых ступней на блестящем черном ониксе, которые почти сразу исчезали без следа, подобно произнесенному шепотом предложению.

Единственная лампа в центре потолка выглядела зловеще, сиротливо и не давала достаточно света. А танцующие тени на стенах из холодного белого алебастра казались скорее угрожающими, чем красивыми.

Печально, что такое место служило покоями Халиду. Хотя они по-своему подходили друг другу: непреклонные, суровые.

Чем дольше Шахразада осматривалась, тем больше осознавала и меньше понимала. Все предметы в этой комнате занимали отведенные им места и имели цель существования. Единственным, что казалось лишним, были она сама и перепачканные кровью тряпицы, лежавшие на краю кровати. Любой признак жизни – или свидетельство эмоций – выглядел странно в этих аскетичных покоях.

Шахразада подошла к постели и избавилась от окровавленной ткани. Затем собрала чистые отрезы вместе с небольшой баночкой мази, которые Халид достал из деревянного шкафа. Огромная дверца все еще была приоткрыта. Держа в руках материю и емкость с притиркой, девушка подошла к шкафу, потянула за одно из бронзовых колец и заглянула внутрь. Так же, как и остальные предметы в покоях, полки демонстрировали педантичную аккуратность. На двух из них красовались книги, расставленные по высоте в порядке убывания, еще на одной – сложенные свитки, скрепленные восковой печатью. На уровне глаз стояло множество баночек разных размеров и форм. Место склянки с мазью зияло пустотой, и Шахразада поставила туда емкость, а полоски неиспользованной ткани положила рядом с ровной стопкой таких же отрезов.

Уже закрывая дверцу шкафа, девушка заметила кожаный бювар[7], заполненный листами пергамента. Он лежал на самой высокой полке, наспех воткнутый между двумя массивными томами, и будто постоянно использовался для внесения записей.

Эта вещь выбивалась из общей суровости покоев. Прямо как сама Шахразада.

В глубине души она понимала: лучше не трогать бювар. Она находилась в чужой комнате, и эти предметы принадлежали Халиду.

Но… бумаги с последними наблюдениями взывали к Шахразаде, шептали ее имя, словно из-за запертой двери в запретную комнату.

Как в истории с Талой и ключами, врученными ей синебородым мужем, листы пергамента умоляли уделить им внимание.

И, как и Тала, Шахразада не смогла противиться этому зову.

Она должна была узнать.

Потому она приподнялась на цыпочки и потянула на себя кожаный бювар, а когда тот упал в руки, прижала к груди на несколько секунд, после чего села на пол из черного оникса. По спине пробежал холодок страха, когда пальцы коснулись листов пергамента. Они лежали оборотом вверх, поэтому девушка схватила всю стопку и осторожно перевернула ее.

Первой в глаза Шахразаде бросилась официальная подпись Халида, выведенная четким, аккуратным почерком в самом низу страницы. Это было письмо…

Письмо с извинениями, адресованное одной из семей Рея.

Шахразада отложила этот лист и взяла следующий.

Снова письмо с извинениями. Уже для другой семьи.

Просматривая страницы, она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она начала понимать. Узнавать.

Эти письма с извинениями предназначались семьям девушек, казненных на рассвете с помощью шелкового шнура.