Он покачал головой.

– Ты не тяжелая.

Она улыбнулась и рассмеялась.

– Ладно. Тогда сделаем это.

Он открыл окно настежь. Присел, чтобы она смогла забраться на него.

– Давай.

Она залезла к нему на спину, рассмеявшись, отчего в груди у него стало тесно. Он осторожно выбрался наружу, стараясь не задеть ее рамой. Без усилий задержался на карнизе, выпустил когти и начал взбираться по стене. На ее грубой каменной поверхности было множество выемок, за которые он цеплялся. Как и раньше, он карабкался вверх без особых усилий.

Он собирался предложить добраться до крыши по воздуху, но, вспомнив выражение ее лица, когда она впервые увидела его крылья, решил, что не стоит. Не хотелось напоминать ей о том, чего она боялась.

Хэрроу, когда они оказались наверху, пребывала в восторге.

– Потрясающе!

Он позволил себе довольно улыбнуться.

Они легли рядом на плоской крыше. Небо было ясным, и даже почти полная луна не затмевала ярких звезд, мерцающих в вышине.

– Ты умеешь ориентироваться по звездам? – спросила Хэрроу, прижимаясь к нему.

Обняв ее одной рукой, он покачал головой.

– Видящие находят с их помощью дорогу. Вон та яркая звезда, – она показала, и Рэйв взглянул в указанном направлении, – это кончик созвездия Приливной Волны. – Хэрроу очертила созвездие пальцем. – Вон там – верхний изгиб волны. А там – нижний. Приливная Волна всегда указывает на запад. Если найдешь это созвездие, сможешь сориентироваться по сторонам света. Моя мама научила меня этому – даже если я потеряюсь, знаю, в какой стороне находится мой дом.

– Она любила тебя, – предположил Рэйв, все еще пытаясь понять, что такое любовь.

– Да.

В ее голосе прозвучала такая печаль, что Рэйв ощутил болезненный укол в груди.

– Она говорила мне, что я – благословение. Дети у элементалей рождаются очень редко. Думаю, это из-за баланса: мы живем долго, поэтому дети у нас и появляются реже, чем у людей, чтобы не перенаселить мир. Я оказалась первой новорожденной Видящей за целый век.

– Она хотела защитить тебя, потому что любила, – предположил он снова. Это казалось ему определяющим качеством любви.

– Да.

Ее голос стал еще печальнее, и теперь Рэйв почти жалел, что повел разговор об этом. И все же кроме боли в ее голосе слышалась и ностальгия: ей нравилось вспоминать о матери, несмотря на скорбь.

– Мне очень повезло с ней, – сказала Хэрроу, – даже если я и потеряла ее так рано. Она меня очень любила.

– А твой отец?

– Я его не знала. Мама говорила, что у нее случались интрижки с мужчинами, но она не ожидала, что забеременеет. Она не знала наверняка, кто мой отец, но всегда подозревала, что это один человек с Юга, поскольку моя кожа темнее, чем у нее. Она говорила, что он добрейший мужчина из всех, кого она знала. Думаю, она втайне его любила. – Хэрроу вздохнула. – Интересно, стала бы она искать его, когда я подросла? Мне было всего десять, когда ее убили.

Убили. Вместе с остальной ее семьей, оставив Хэрроу одну в этом мире. Рэйв обнял ее крепче.

– Я хочу уничтожить того, кто сделал тебе больно.

– Я тоже, – сказала Хэрроу.

Но в ее голосе не звучал гнев: будто она давно смирилась с тем, что этого никогда не случится, и считала это желание невыполнимым.

Рэйв склонен был с этим поспорить.

– А ты не помнишь свою мать? – спросила Хэрроу, меняя тему, словно ощутив, что его мысли приняли кровожадное направление.

– Нет.

Но внезапно он понял, что если бы у него сохранились воспоминания, они оказались бы не слишком приятными.

– Что насчет твоего детства?

– Не помню.

Детство ощущалось чем-то чужеродным, даже более странным, чем любовь. Он сомневался, что оно у него было.

– Сочувствую. Эти воспоминания должны быть у каждого, чтобы помогать нам в трудные времена.

– Не думаю, что мои приносили бы мне радость.

– Почему?

– Не знаю.

Она вздохнула. Рэйв всегда отвечал «я не знаю» на вопросы о прошлом. Он ничего не мог с этим сделать, поскольку и правда ничего не знал. Иногда реакции или смутные чувства говорили ему, что когда-то события развивались для него определенным образом. Например, из опасения быть скованным клятвой у него родилось предположение, что он уже попадался в эту ловушку прежде. Рэйв не сомневался, что у него не было ни матери, ни детства – во всяком случае, в классическом понимании. Но это все, что он мог сказать.

Он, в общем-то, и не хотел ничего знать. Он был… счастлив сейчас.

Хотя он не представлял прежде, что когда-нибудь скажет нечто подобное, это была правда. Его переполняло счастье: он не скорбел о прошлом и надеялся, что в будущем не утратит того, что радовало его в настоящем.

А сейчас он держал в объятиях самую красивую женщину в мире. Он был силен, ловок и уверен, что сможет защитить ее от любой угрозы. Она с радостью отдавалась ему, на пике удовольствия крича его имя – имя, которое он выбрал для себя.

Рэйв решил: неважно, где он и что делает, пока он благословлен этими дарами. Роль защитника Хэрроу его полностью устраивала.

Возможно, это и есть любовь.

Имеет ли значение, кем он являлся раньше, если теперь у него новая жизнь? Прошлое могло навеки оставаться тайной – и его это совершенно не беспокоило.

Глава 14

Глава 14

Ночью Хэрроу не могла уснуть. Как и Рэйв, видимо, поэтому он поцеловал ее и ушел на крышу один. Но в этом не было ничего удивительного.

Рэйв редко спал. Ему нравилось охранять ее по ночам, но он не засыпал и днем, когда она бодрствовала. На самом деле Хэрроу ни разу не видела его спящим. Каждое утро, когда просыпалась, он смотрел на нее. А когда засыпала ночью, он ложился рядом, но никогда не засыпал раньше ее.

Может, это привычка, оставшаяся после плена? «Никогда не расслабляться настолько, чтобы уснуть в присутствии другого»? Она надеялась, что это не так. Хотелось, чтобы он ощущал себя в безопасности рядом с ней, чтобы доверял ей так же, как она ему.

Но, несмотря на все ее попытки стать ближе, какая-то часть его оставалась недосягаемой. Их словно разделяла пропасть, океан, который она не могла пересечь. Она хотела бы, но не знала как, а Рэйв не мог указать путь, потому что и сам не видел его.

Все больше она подозревала, что ответ лежит в его потерянных воспоминаниях.

К сожалению, насколько она могла судить, эти воспоминания не были приятными. Когда бы Хэрроу ни спрашивала о прошлом, он отвечал: «Я не знаю», но иногда что-то проскальзывало, удивляя его самого и приподнимая завесу над забытой жизнью.

И каждый раз то, что прорывалось наружу, было чем-то болезненным.

У Рэйва остались шрамы глубоко внутри. Возможно, было бы лучше, если бы он ничего не вспомнил. Возможно, настоящее – это благословение, шанс начать новую жизнь, лишенную бремени прошлого.

Но она не могла избавиться от чувства, что его воспоминания важны. Вода твердила ей, что нужно копать, копать и копать, пока она не найдет ответы. Из-за этого Хэрроу беспокоилась, не находя себе места.

Теперь она сидела за столом у окна, перетасовывая гадальные карты. Она наконец призналась себе, что сражается с желанием сделать еще один расклад для Рэйва. Последний расклад не слишком ее беспокоил, но сейчас она боялась того, что может узнать. Было ли прошлое Рэйва и правда ужасным?

Но, через что бы он ни прошел, она не сомневалась: это не изменит ее чувств к нему. Увидеть то, что хотела открыть Вода, было болезненным, но необходимым.

Так почему она колебалась?

Раздосадованная своей нерешительностью – игнорировать интуицию было первым табу для Видящей, – Хэрроу представила Рэйва и позволила Воде пробудиться. Как часто случалось, когда он находился поблизости, стоило ей слегка приоткрыть воображаемую дверь, Вода сразу хлынула наружу. Воздух вокруг потрескивал, занавески раздувались, а на окнах осел конденсат. Она не чувствовала угрозы поблизости, но почему ее сила так отвечала?

Вот и еще одна причина сделать расклад.

Дрожащими руками она перевернула первую карту и положила ее лицевой стороной на стол.

«Глубина».

Она уставилась на изображение. Сердце оглушительно билось в груди. Черная карта с названием, написанным ее каллиграфическим почерком, будто дразнила, заманивая в бездну. Хэрроу вскочила – ножки стула жалобно скрипнули – и почти швырнула колоду на стол, словно в ней содержалась темная магия.

Она не была готова услышать то, что Вода собиралась рассказать.

Спрятав карту в стопке, она легла на кровать и перевернулась на бок. Ей вдруг стало холодно: она накрылась одеялом и уставилась в стену, все еще видя перед собой «Глубину», призывающую закончить расклад.

В комнате сгустилась темнота, свеча потухла от магического ветра. Рэйв оставался на крыше, и Хэрроу знала, что он не оставит ее, потому что обещал, сковав себя словом. Он подверг себя риску, потому что хотел, чтобы она доверяла ему.

Она мечтала, чтобы он вернулся в комнату и обнял ее, но не стала его звать. Раз он хотел побыть один, не стоит нарушать его уединения. Ее сердце сжалось, глаза застилали слезы. Все это время образ «Глубины» не выходил у нее из головы.

Наконец она забылась сном, надеясь найти в нем успокоение.

Полчаса спустя Рэйв забрался через окно в спальню. Он чувствовал себя встревоженным: словно поблизости таилась опасность. Но не мог понять, что это и когда нагрянет.

Когда он уходил на крышу один, то чувствовал надвигающуюся угрозу и необходимость к ней подготовиться. Но в этом не было никакого смысла. Хэрроу поцеловала его, когда он оставлял ее, и сказала, улыбаясь, что будет ждать его в постели. Казалось, все хорошо.