Первая волна звериной силы и жажды охоты стала сходить так же быстро, как и накатила. Живот жалобно скулил. Усталость от голода скоро вернется.

Второго шанса не будет. Аня набросилась на это вошедшее нечто. Губы обожгла кровь, почему-то едкая, на вкус как химозная тухлая томатная паста. Дрянь во рту разозлила до исступления, и зверь бросился вновь, но атаку оборвал резкий удар по морде. Стало нечем дышать, все померкло. Ненасытная чернота сожрала за раз все вокруг, остался лишь пронзительный писк.

Еще пара мгновений – и легкие могли бы спокойно вздохнуть, но этих мгновений не было. Все нутро бросилось в слепой ярости вперед, и снова удар. Треск. Устоять не вышло, и тут же прогремела расплата за слабость. Стальной прут пробил тело насквозь. Оцепенение охватило Аню полностью. Ощущение собственной плоти исчезало, как лед, попавший в раскаленный ад, и превращалось в пар, минуя жидкую фазу.

Когда чувства в теле стали оживать, первое, что прорезалось сквозь болевой шок, – безумный рев раны. Кровь стекала по черной шерсти, импульсивно выбиваясь в холодный, сырой мир. Вдруг не то шипение, не то лютый мороз обрушился на рану. Боль стихала, уступая место какому-то гибридному чувству. До ужаса новое, свежее, как глоток морозного январского утра после снежной бури. И одновременно с этим то, что бежало по жилам, знало путь, и плоть радостно узнавала, отвечала светлой радостью.

Новые импульсы придавали все больше и больше сил. Сердце окрепло, осмелело достаточно, чтобы противиться нависшему и гнетущему. Насилу зверь поднялся на ноги, игнорируя боль и стальной прут. Пока глаза были затуманены и слепы, чутье подсказало путь к тому самому черному подземному ходу, откуда Аня и пришла.

Скрывшись во мраке, Аня знала, что погони не будет. Когда она вышла на улицу, босые человеческие ноги оказались на бетонном пыльном крыльце, засыпанном мусором, облупившейся за долгие годы краской.

Глава 7 Спасти себя

Глава 7

Спасти себя

Открытая проводка на бетонном потолке тянулась длинными щупальцами. Осьминог оживал, или так просто казалось Воронцу из-за отвратного состояния. После вылазки за Черным Псом нутро вывернулось наизнанку и заправилось как-то совсем не слава богу. Он мочился кровью, головокружения предвещали рвоту, а иногда наоборот. На второй день началась лихорадка, и еще через день – холодный пот.

Лазарет Чертова Круга – место унылое, плохо проветриваемое. Зато в углу был пузатый кинескопный телевизор, можно смотреть что хочешь. Вся палата одновременно могла уставиться в экран, и каждый смотрел то кино, которое хотел. Главная проблема: состояние больных. Многие страдали так сильно, что ничего не хотели, кроме возможности нормально поесть, поспать, помыться.

Недуг Воронца остался бы загадкой для местных врачей, если бы, разумеется, здесь были бы врачи. На всех больных – одна-единственная Валя, и ту за врача никто не считал, прежде всего она сама. Все лечение составлялось тупым методом проб и ошибок. Давали больше воды, если не помогало – полная сушка. Прикладывали лед к голове, если не помогало – горячий компресс.

Когда настала очередь Воронца, Валя села к нему на кровать. Она уперлась локтями в колени и растирала шею. Короткая стрижка не спасала от такой духоты: ее шея блестела от пота, серая футболка прилипала к спине.

– Что с тобой? – спросила Валя.

– Я думал, вы мне скажете, – ответил Воронец.

Тут Валя разогнулась и засмеялась.

– Дружок, у меня тут вас, уродов, целый зверинец! Я на ногах с самого утра, а то и раньше. Так что либо ты, умник, выкладываешь, что болит, либо я иду собирать очередного счастливчика.

– Я чем-то отравился, – признался Женя и принялся описывать симптомы.

– И это тебе мешает? – перебила Валя.

Воронец опешил.

– Мешает, спрашиваю? – повторила Валя.

– В каком смысле?

– Ну вот, сосед твой, Серый, упал, и теперь башка крутится на триста шестьдесят, как у филина. Ну круто же! Вот и оставили. Тебе твоя отрава вот эта вот вся, с трясучкой, с жаром – она мешает? Лечить будем?

Воронец все еще не понимал вопроса.

– Вот как надумаешь, дай знать, – сказала Валя, стремительным рывком подскочила, поддела черные резиновые тапки и поспешила к Тохе.

С этим громилой они делали маски из всякого мусора, который оставляли зрители. Одноразовая посуда, пакеты, бычки, все шло в ход. Тоха пугал и пугался, когда вспоминал, насколько уродлив, и прятался под масками. Они были еще более уродливыми, но никто не собирался это говорить в обгорелое лицо двухметровому верзиле.

В итоге Воронца лечили всем подряд. Прошло четыре дня, и Воронцу стало лучше благодаря или вопреки стараниям Вали – уже неизвестно. Только потом Женя узнает, что та пришла сюда ветеринаром и подменила настоящего врача, которого, скорее всего, съели. На пятый день Матвей пришел навестить больного.

– Как ты? – спросил он Воронца.

Женя оброс за время болезни. Появилась неровная щетина, которая то тут, то там пробилась клочками и в целом выглядела плешиво и неряшливо. Длинные волосы спутались, свалялись. Белки пожелтели, а зрачки сузились. Двигался Воронец вяло и сонно, но речь и разум были ясными.

– Выжил, – ответил Воронец. – А это больше, чем дано многим.

Матвей улыбнулся, сохранив более-менее беспечный вид. Все еще эта встреча довольно сильно походила на простой визит, но Воронец уже принюхался к законам Чертова Круга. Здесь ничего не бывает просто так. Женя улыбнулся в ответ, пусто и безучастно. Эта была немая просьба уже озвучить приговор, с которым тот пришел.

– Ты готов? – спросил Матвей.

Воронец поджал губы, опустил взгляд, почесал затылок. Во рту оставался вкус крови той неведомой твари.

– Вот и увидим, – ответил Воронец.

Матвей кивнул:

– Поправляйся, – и уже собирался уходить, как его окликнул Женя.

– Стой! – решился Воронец. – Погоди.

Матвей обернулся через плечо и кивнул. Воронец на миг вернулся в тот подвал. Кожа вновь ощутила воздух, в котором нет места жизни и звуку, лишь холод. Клыки бьются друг о друга, не высекая ничего, удар, рев – ничего не слышно.

– Почему мой слух может пропадать? – спросил Воронец.

– Может, Чертов Круг просто не хотел что-то озвучивать. Или боялся.

Воронец кивнул, глядя вниз.

– А, и чуть не забыл… – сказал Матвей, уже открыв дверь, чтобы уйти. – Тебе не до этого, лихорадка все-таки дело серьезное. Вот и не говорили. Но Чертов Круг закрывается. По-настоящему.

Эта мысль полоснула сердце прежде, чем разум. Весь жар и холод ударились, как две волны о камень. Воронец подорвался с кровати, не зная, куда и зачем, но за миг оказался у двери, оттолкнул Матвея с непонятно откуда взявшейся силой. Все так же, не отдавая отчета, он брел, спотыкаясь о воздух и сторонясь незримых, но оглушительно орущих духов. Судорога подбежала и укусила за ногу, Воронец споткнулся и сполз по стене. Он запрокинул голову, задыхаясь. Бледные пересохшие губы пытались урвать столько воздуха, сколько возможно в бесконечном, возможно, зацикленном коридоре. Когда мутный взгляд прояснился, перед ним из неживого воздуха выплыло лицо Матвея.

– Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Но я не дам закрыть Чертов Круг.

* * *

– Нет! – Бледная рука едва не бросилась в пламень, опомнившись в последний момент.

Но уже поздно, ничего не исправить. Письмо сжигало пламя, превращая в символ вечности – пепел.

– Ты просто свинья! – Девушка набросилась с кулаками. – Ненавижу, сучий ты выродок! Сдохни от голода, выродок, ни один червь не станет жрать! Я на стену лезу с вонючими стариками нашими, вся провоняла, как могильщица! Безумные, таращатся, просят, и что мне им говорить?! Какого же черта, сукин ты сын?! Мне грязно, стыдно от родства с тобой! Гордость? Оттого не поедешь?! Где же твоя гордость, оглянись! Живем в хлеву! Сам не жрешь, и нас всего лишил, ублюдок, тварь, ненавижу тебя, ненавижу, выродок, язва проклятая, ненавижу!

Яростный гневный крик сменялся жалостливым и даже трогательным рыданием. Брат едва коснулся головы сестры, как та отпрянула, толкнула в грудь со всей силы и сбежала вниз по лестнице. Он остался один, посмотрел на брошенную на пороге скрипку, на слабый огонь в самодельной печке из старых жестянок.

Музыкант сел подле огня, протянул руки. Ладони закололо. Пламя было слишком близко, причиняло боль. Отогревшись после сырой улицы, скрипач вновь принялся за музыку, закрыв глаза. Лишь так он мог всецело и безраздельно принадлежать своему искусству. Пронзительно и тоскливо заплакали струны. Музыка заглушила шаги на скрипучей лестнице. Сестра тихонько села у двери, прислонившись к стене. Аплодисменты бледных тонких рук раздались на этом убогом чердаке.

– Ты же прекрасно играешь, – прошептала она. – Ну почему ты упрямишься и не идешь в оркестр?

Музыкант закатил глаза. Вот сестра глядит на безумца – а он и есть безумец.

Слишком уж часто скрипач пытался поделиться причиной, по которой потерял рассудок много лет назад.

– Там ее не будет слышно, – горько признался музыкант.

– Будет слышно достаточно, чтобы тебе заплатили.

– Но ведь Бог посылает и птицам, и зверям в поле, неужто мы хуже? Неужто нам Бог не пошлет?

– Видимо, чем-то да хуже, – безнадежно вздохнула сестра, поднялась и ушла, бледный уставший призрак.

Музыкант остался один на один с миром безлунных ночей, густого шепота, безумной любви и сладкой боли. Наступала ночь. Это никак не связано со временем на часах, с положением планет и звезд. Это была ночь, которая горит на языке лихорадочной сладостью, которая звенит чистым серебром где-то далеко. Приближался час, когда пора отходить ко сну, чтобы услышать Музыку.