«Она кого-то ждет…» – думала Аня.

Вскоре подозрения подтвердились.

– Почему не возвращается? – спросила Рада.

Воздух дрожал вокруг нее от безумия. Аня мечтала исчезнуть.

– Не хочет, – ответила Рада сама себе.

– Из-за нас? – Аня подняла неуверенный взгляд.

– Может быть, – ответила Рада и опустила на дочь взгляд, полный жестокости, в которую невозможно поверить.

Собственно, Аня и не верила. Но есть вещи, от которых нельзя отмахнуться. Нечто подобное и случилось на следующий день. Неизвестно, сон ли нагнал дурные мысли или они за ночь попросту окрепли и набрались сил, но весь следующий день Рада была сама не своя. Она смотрела в жаркий воздух с такой ненавистью, на которую способно горячо любящее, но вдребезги разбитое сердце. Аня была внимательна. Кровавая жатва роднит тварей, и то, что билось в груди Рады, отзывалось и в сердце дочери. Жить в эту эпоху тем и хорошо, что можно не ломать голову над мотивами. Аня не ломала. Не важно, откуда и почему кровь шипит от горького удушливого бешенства. Она чувствовала, что время обратиться тенью, висеть в углу прозрачной паутиной.

Теснясь по щелям в полу и стенах с сороконожками и прочими неведомыми гадами, Аня провела день и осмелилась выползти только вечером. Босые грязные, в песке и глине, ноги едва-едва ступали, боясь издать хоть звук. Ничего, кроме скрипа кресла-качалки. Закатное солнце из последних сил тихонько, на цыпочках пробралось в дом. Робко заглядывали рассеянные лучики сквозь прикрытые ставни, разлив спелый багрянец по подоконнику. Свет не столько попадал, сколько скользил по недосмотру, напитывал воздух цветом живого граната. В такой пылающей полутьме и сидела Рада, качалась, держа на руках скрученное полотенце. Аня не могла отвести взгляда, вглядываясь в сгущающуюся мглу. По материнской юбке тянулась полоса, тускло поблескивая от движения.

Аня встретила зарю у моря. Не то чтобы ей здесь не нравилось, но дома ей не нравилось еще больше. Чем больше память и разум возвращались к Ане, тем становилось яснее: никто не вернется – и правильно сделает. В чем-то брала зависть. Ведь сама-то Аня встала с сухой коряги, отряхнула джинсовые шорты и пошла обратно. Сама-то Аня должна вернуться.

С каждым шагом к дому сердце отзывалось жутким голодом. Отворилась калитка, открыв дорогу, по которой не хотелось идти. И все-таки до наступления полудня Аня переступила порог дома, опустилась подле матери, заглянула в глаза. Трудно смотреть в них. Все равно что читать белый лист, на котором ничего не написано, с которого буквы соскользнут, как капли с промасленной бумаги. В глазах нет ничего, кроме черноты, кроме отсутствия света.

Рада легким жестом развернула дочь спиной к себе, отвела спутанные волосы. На шее синели пятна, с которыми Аня почему-то не хотела расставаться. Угадывался рисунок клыков Рады. Такие же были когда-то на многих телах, на слишком многих. Бесконечный паттерн лиловых, тускло-желтых и красных следов, хватило бы на отделку целого салона мебели. Набить опилками и мусором, главное, что мягким, перетянуть узором. Никто же не будет разглядывать пятнышки, все решат, что это цветочки. И плевать, что таких цветочков нет. После посещения двух-трех таких салонов крепко въестся, что такие кривенькие скрипучие диваны обтягиваются тканью с цветочками. К тому же на таком узоре черта с два разглядишь пятна. Вот Рада посадила новое пятно, впившись клыками. Когда она отнимет пасть, останется новый след, но будет ли кому дело до очередного? Нет, цветов вокруг слишком много, и они не завянут, не сойдут, пока Аня этого не захочет.

И все-таки это не был очередной цветок. Пока он распускался у основания шеи, пока горячий поток резко полоснул, отдался до самых кончиков пальцев, Аня впервые расслышала свое сердце. Все это время Аня знала, что чует голод матери, что внимает жажде, как своей собственной. Каждый раз место укуса жгло от яда, и каждый раз Аня сжимала зубы до скрипа. Нет, это не очередной цветок, не маленькая часть большого дешевого узора. Новое чувство, от него пробирало до дрожи. Отдавать, но насыщаться. Рада насыщалась живой кровью, а Аня в ответ пила яд. Он проникал в тело, просачивался сквозь волокна. Как нетерпеливый новый жилец, он срывал призрачную ткань с мебели, поднимая клубы пыли в воздух, а когда становилось нечем дышать, отворял окна настежь.

Аня зажмурилась, давая гиблому облаку накрыть, укутать себя. Волнительная близость со смертью дарила давно забытое чувство жизни. В тот миг волосы Ани опустились, мать погладила по голове. Тихий шепот Рады глушил звон в ушах. Насилу Аня поднялась с земли, шатко добрела до крыльца, рухнула на ступени, зарылась в волосах.

Страх хлынул в размягченную плоть, пробрал насквозь, пронзил каждую жилку. Воздух дрожал от полуденной жары, но Аню знобило. Зубы стучали, как заведенная игрушка в тесной коробке.

* * *

Аня стояла, обхватив себя одной рукой, второй махала вслед маме. Из открытого окна машины продолжали доноситься предупреждения о шторме, но жизнь Рады Черных не впервой толкает ее действовать даже в шторм. Буря была ей к лицу, чего не сказать об Ане. Чувство брошенности накрывало глухим стеклянным колпаком. Прозрачные холодные стены не давали вырваться никаким словам и чувствам, зато отлично впускали морской порывистый ветер, пыль, грязь, обрывки злобных вдохов, глухие ругательства, которые ребенок не должен был услышать, но все равно услышал… Смешно. Аня уже не ребенок… Тогда почему она ощущала себя такой крохой, что на ладошке поместится?

На крыльце становилось неуютно. Ветер поднимался, кружил пыль и мусор. Домой все равно не хотелось. Что-то ныло слишком глубоко, может, в костях? Если укрыться от ветра, зайти в дом, это нечто зайдет следом.

Сидеть на месте невыносимо. Она встала и побрела походкой живого мертвеца по саду. Как же мучительно плакать пустыми глазами. Она упала и ударилась всем телом о что-то твердое, холодное. Бетонное основание колодца. Ветер выл громче.

«Где ты?» – взывала Аня, сжимая кулаки.

Ветер рвал надежду на клочки, трепал как пес.

«Где ты?! Ты же меня слышишь! Почему я не слышу тебя?! Это нечестно, несправедливо!»

Рука резко упала на плечо. Не оборачиваясь, Аня вцепилась в нее, как в единственную опору, чтобы не смело.

– Я слышу. Даже сквозь ветер, – прорвался сквозь свист и вой знакомый голос.

Аня вцепилась еще крепче, губы размазало в глупой улыбке. Она почувствовала, что не одинока в пугающем диком мире.

– Пошли в дом? – спросил Матвей.

Аня что-то ответила, но лютый порыв ветра все пожрал. Тогда Матвей взял ее за плечи, поднял с земли, увел в дом. Аня опустилась на жесткую скамью. Локти уперлись в колени, длинные волосы протянулись до самого пола, собирая, как веник, всю пыль (будто бы мусора с улицы мало).

Раздавались хлопки окон – Матвей закрыл все. Наступила тишина, какой не может быть, когда на дворе звереет буря. Матвей прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Аня оставалась неподвижной. Она повела головой, стало жутко. Она к чему-то прислушивалась. Матвея пробрал холод. Почему-то он знал, что не должен это уловить.

– Сыграй, – просила Аня.

Медовые глаза таращились в коридор.

– У меня нет скрипки.

Аня ринулась, как вспугнутый зверь, к печи, обрушилась на железную дверь с кулаками, колотила так, точно спасалась от пожара. Матвей схватил за плечи, оттащил. Аня успокоилась так же быстро, как и поддалась резкому безумию. Медленно она отползла к стене, в угол, поджала ноги.

«Тогда ты», – приказал медовый взгляд.

Матвей открыл дверь печи без каких-либо усилий. Ни пепла, ни золы. Только там, во мраке, блестел чехол для скрипки. Когда Матвей его вынул, как-то все стало еще несуразнее. Инструмент никак не мог туда поместиться.

– Сыграй, – тихо попросила Аня, прикрывая глаза.

Матвей достал инструмент, попытался настроить. Он сам чувствовал холодок на своем затылке, слышал, как над ними набросили вуаль и медленный призрак опускается. Прозрачная пелена тем и опаснее, паутинка. Сеть есть сеть. Одного звука зачарованной скрипки хватит, чтобы рассечь силки, но струны умолкли. Даже самый уродский звук, случайный скрип – и тот не слетал.

«Почему сейчас?» – стиснув зубы, думал Матвей.

Сохраняя пугающе холодный разум, он вновь и вновь заставлял запеть скрипку, но та оказалась упрямицей. Руки холодели. Матвей не видел, но чувствовал много раз то, что терзало Аню. Он бывал на этом месте.

Тело Ани брало свое, как после болевого шока. Боль нахлынула снова. Кости и плоть терзали друг друга в ожесточенном сражении. Как два гордых непримиримых зверя, которые должны решить, за кем останется это поле. Ни опоры, ни сил.

Матвей застыл в оцепенении. Воздух пожрал и бурю, и любой звук, который пытался слететь со струн.

– Прошу. Мне очень плохо, сыграй для меня, – скулила Аня, теряя самообладание.

Матвей бросил скрипку на пол, метнулся к Ане. Борясь с паникой, он схватил ее голову, чтобы та не билась о стену. Безумием дрожал воздух, пустой и дикий. Он стряхивал с себя любой звук, как зверь отряхивается от снега, как негрунтованный холст сбрасывает живопись. Матвей был беспомощен, окруженный этим космически мертвым воздухом. Все, что он мог сделать, это держать Аню, уберечь ее от самой себя.